«Промелькнувший метеор. Книга 1»

Часть первая

НА ХОЛМАХ КУСМУРУНА

Черный обруч

Начало событий, о которых я расскажу в этой книге, относится к первой половине прошлого века. Можно сказать даже точнее — завязка романа относится к лету 1847 года, но читателю вместе со мной предстоят путешествия и в значительно более отдаленные времена.

Что же касается места действия, то оно на первых порах ограничено холмами на южном берегу озера Кусмурун, а затем захватывает обширные пространства и казахских степей, и Сибири, и столицу Российской империи, и караванные тропы Кашгарии, и древние города Западного Китая.

Однако озеро Кусмурун в первых главах романа будет встречаться настолько часто, что я считаю своим долгом подробнее поведать о нем.

Удивительное озеро! По-разному о нем говорит народная молва. Одним можно верить, другие, следуя привычкам предков, наделенных живым и наивным воображением, могут кое-что и преувеличить. Но вы сами хорошо разберетесь, где правда, а где и вымысел. «И конь не обскачет вокруг озера Кусмурун», — с восхищением скажет седой старожил. Его собеседник согласится с этим и добавит, что длина берегов Кусмуруна, как подсчитали землемеры, составляет шестьдесят верст. Землемеры же — это известно всем — ошибаются редко. Никто, конечно, не будет спорить, что с запада в озеро вливается речка Обаган, а на восток из озера струится Тобол.

Поблизости вы не встретите больших гор и дремучих лесов. Привольно и широко раскинулась степь. Неподалеку от озера, особенно от южных его берегов, она словно вздрогнула, взволновалась и застыла невысокими покатыми холмами, переходящими у самой воды в небольшую живописную гряду. Самая высокая южная оконечность гряды постепенно сужается, выделяясь острым выступом на просторной низине, издавна прозванной Хан-Жаткан — урочищем, где жил хан.

Всмотритесь вместе со мной в очертания этого острого выступа. Порою он похож на железную наковальню кузницы, а в солнечное жаркое время, когда в полуденные часы возникают вдали зыбкие марева, он напоминает клюв гигантской птицы. И где-то угадываются ее распластанные крылья. Может быть, она еще в полете. Но клюв виден отчетливо: Птичий клюв — Кусмурун. Так по имени этого выступа получило свое название и озеро.

Но не только конец гряды вызывает в нашем представлении образ птицы.

Знатоки и ревнители этого края говорят:

— Взгляните на озеро с самого высокого холма. Взгляните весной, в год большого разлива. Озеро покажется вам огромным темно-серым гусем. Гусь растопырил ноги, расправил крылья, распустил хвост, вытянул к западу шею. Взгляните на озеро с того же холма осенью, когда на отмелях и у берегов выступает белая чистая соль, — и уже не гусь будет перед вами, а лебедь. Взгляните на озеро засушливым летом, когда рядом с белыми солончаками чернеет стылая грязь, — и вы снова увидите гуся, на этот раз уже пестрого.

Серый гусь, лебедь, пестрый гусь. Я сам наблюдал в разные времена года эти чудесные превращения.

В северной части Кусмурунских холмов из их подножий вытекают три родника, прозванные соответственно своему расположению Головным, Срединным и Замыкающим. Вода родников — пресная, прозрачная. По берегам их глубоких русел растут кривые низкие березки. Все три родника впадают в озеро.

Откуда же взяла свое название низина Хан-Жаткан?

Знатоки этого края говорят:

— В тридцатых годах прошлого века печально известный Кенесары Касымов поссорился с Сибирским губернаторством и вновь начал заигрывать с представителями Оренбурга. Именно поэтому он покинул Кокчетау и обосновался вместе со своими последователями в низине Кусмуруна. В это время в крае вспыхнула религиозная война, газават, под водительством Марала Курбан-улы, бывшего тогда духовным главой казахских мусульман. Кенесары, не сумев сговориться с оренбургскими властями, примкнул к газавату. Религиозное движение принимало опасный для царской России размах, и вызванные из Сибири и Оренбурга полки крепко сжали повстанцев с двух сторон. Кенесары бежал в степи Тургая, на берега Иргиза. Но за низиной у берегов Кусмуруна так и осталось навсегда название Хан-Жаткан.

Царские генералы по-прежнему относились к Кенесары и с недоверием и с опаской. Осенью 1834 года правительство построило на кусмурунских высотах боевые укрепления, и эта крепость стала центром вновь открытого округа — дувана. Округу было присвоено название Аманкара-гайского, и старшим его султаном стал Чингиз Валиханов.

Между тем, Кенесары со своими приближенными отступил на юг, к Туркестану. В это же время царское правительство разграничило земли оренбургских и сибирских казахов. Западная часть реки Обаган перешла в ведение Оренбургского отдела, восточная — к Сибири. Аман-карагай оказался на оренбургской территории. И тогда Чингиз перевел свою ставку ближе к Обаганским верховьям в лес Кунтимес, не пропускающий солнца. Округ его с той поры получил новое название Кусмурунского.

Чингиз Валиханов зимовал обычно в Кунтимесе. Летом он оставлял у холмов Кусмуруна, у трех родников, орошавших небольшие посевы, необходимых работников, сторожей, немощных стариков. Здесь пасся и набирал силу истощенный больной скот. Сам же Чингиз, возглавлявший Белый аул, повсюду называемый Ордой, откочевывал со своими отарами и табунами за сотни верст в сердцевину казахской степи к горам Улытау, к озерам Калмаколь и Салкыиколь и еще дальше — к берегам Кенгира.

В Орде или Белом ауле было столько юрт, что когда их устанавливали, обширное степное пространство приобретало сразу обжитой вид. Издали белые богатые кошмы на молодой траве казались лебединой стаей, опустившейся на волны зеленого моря.

В самой почетной юрте, многозначительно прозванной Ставкой хана Аблая, жили сам Чингиз и его байбише — жена Зейнеп с несколькими детьми, отмеченными особой родительской любовью. В правом ряду юрт жили его остальные дети и слуги. Слева возвышалась никогда не пустовавшая гостевая юрта. К детскому ряду примыкала юрта старшего брата Чингиза — Шепе, неподалеку от гостевой располагалась ас-уй, столовая, — ее войлок был темнее остальных.

На почтительном расстоянии от Орды находился аул Караши — хозяйственный Черный аул. Весь скот Чингиза сосредоточивался там. Связь между Ордой и Караши поддерживалась на конях и верблюдах, ходить пешком было утомительно и долго. В Караши забивали скот, доили кобылиц и доставляли в Белый аул на верблюдах кумыс и мясо.

Редкий гость отваживался на коне въехать в Белый аул. Обычно он следовал строгому правилу — спешиваться у дальней коновязи, оказывая тем самым уважение Чингизу.

Поздней весною 1847 года Чингиз нарушил пути своих ежегодных откочевок. Его Белый аул остановился между холмами Кусмуруна у Головного родника, а Караши разместил свои юрты у Замыкающего родника. Юрты против обыкновения не были накрыты белыми кошмами. Их серый цвет словно оповещал, что Чингиз в это лето не намерен двигаться дальше.

Но сигнал Чингиза не произвел на этот раз должного впечатления. Едва ли не впервые нарушен был уклад жизни окрестных аулов. До сих пор время откочевок всегда сверялось с движением Ставки хана Аблая. Никто не позволял себе складывать своих юрт прежде, чем их начнут складывать в Орде. А ежели и случалось небогатому, безвестному кочевнику опередить Белый аул, то он не только уступал дорогу хану, но резал стригуна или кобылу, и лишь по крайней бедности — барана, чтобы обильным угощением в честь Чингиза принести ему свои извинения. Когда же наконец растянувшееся по степям кочевье достигало сочных трав и прохлады дальнего джайляу, никому и в голову не приходило возвести купольный обруч юрты — шанырак раньше, чем это произойдет в Белом ауле. Вслед за Ставкой все сородичи и земляки устраивались на житье. И сразу же после установки юрт в Черный аул Чингиза Караши начинали стягиваться дары — связанные веревкой бараны, лошади, верблюды. Каждый дар имел свое предназначение — либо это ваша личная доля, либо доля умерших предков. К щедрому даянию скотом прибавлялись и бурдюки кумыса. Одновременно с подарками сыпались и приглашения — отзавтракать, пообедать, пожаловать на вечерний той.

Этот заведенный раз и навсегда порядок внезапно был изменен весною 1847 года. В аулах отлично поняли, что Орда будет летовать на холмах Кусмуруна и Чингиз не сдвинется с места. Однако, невзирая на это, аулы сложили свои юрты и двинулись в дальний путь на джайляу. Молчаливо двинулись мимо Орды, мимо Ставки хана Аблая. Белый аул казался одиноким. И, словно его тень, темнел на склонах Кусмуруна у Замыкающего родника аул Караши.

Многие так и не поняли, почему Чингиз, никогда не остававшийся на лето у Кусмуруна, в этот раз изменил своему обыкновению. Другие догадывались, но молчали.