«Интендант революции. Повесть об Александре Цюрупе»

Владимир Ильич Красильщиков

ИНТЕНДАНТ РЕВОЛЮЦИИ. ПОВЕСТЬ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ЦЮРУПЕ

Серия "Пламенные революционеры"

Издательство политической литературы

Красильщиков В. И. Интендант революции. Повесть об Александре Цюрупе. М.: Политиздат, 1968. 335 с.: ил. (Пламенные революционеры).

Первая глава

В какую дверь теплушки ни выгляни — степь да степь, холмистая, запорошенная снегом равнина по обе стороны железнодорожного полотна. Далеко-далеко — по самому горизонту трусит, обновляя санный путь, лошадка, запряженная в розвальни. И, должно быть, жалким, беспомощным кажется одинокому вознице поезд, натужно старающийся одолеть эту невозмутимо белую пустыню, лишь кое-где вспоротую упрямыми гребнями пахоты.

Ползет и ползет поезд, трусит и трусит лошадка. И чудится, будто и лошадка, и скирды соломы, разбросанные там и тут, да и сам поезд вмерзли в залитую солнцем бесконечность и не будет — никогда не будет! — конца этой утомительной дорожной страде.

Рослый, худощавый человек в поношенной бекеше отошел от дверного проема, смахнул угольные пылинки с крупного обветренного лица, сдвинул большие, круто изогнутые брови, присел в углу на нижние нары, потом прилег и невольно прислушался к тому, что говорили пассажиры, теснившиеся вокруг печурки посреди вагона.

Это были все те же, надоевшие ему за пять дней пути разговоры случайных попутчиков.

— А почем там сало-то? — опять интересовался один из них.

— Сало? А шут его знает, — отвечал другой. — Не видал ни разу, врать не стану. Фунт хлеба — рубль!

— Ржаного?!

— А то еще какого? А вы почем пшеницу брали?

— Тридцать рублей пуд.

— Ух ты! Шесть твердых цен!

— Еще хорошо, что деньги берут, а то, бывает, подавай им ситец да керосин, а об деньгах и слышать не желают — хоть ты что!

— Да-а... А у нас, в Туркестане, люди уже друг дружку есть стали. Стариков убивают, которые работать не могут, детишек...

— Будет врать-то!

— Чего врать?! Сам видел! Вот те крест!

— А у нас, в Енисейской губернии, склады от хлеба ломятся. В одном Минусинском уезде, слышь, мильен двести тысяч пудов наготовлено!

— За морем телушка — полушка...

— Чугунки нету, лошадей за войну всех, какие посправнее, подгребли... Вот и лежит хлеб. А вывезти не на чем.

— В Томской губернии то же самое, говорят. И в Канске. И в Акмоле. Хлеба — завались. Самогонку из него варят почем зря!

— Вот те и свобода — самогонку из хлеба гнать! Одно слово — переворот!

— А ты бы помалкивал. В политику мы не мешаемся. Наше дело маленькое. Купить да продать...

— А хорошо бы сейчас, братцы, бутылочку первачка!

— Да уж хоть бы денатурочки! Говорят, очень от ревматизма помогает. Ха-ха-ха!..

— Гы-гы-гы!..

— Хи-хи-хи...

Александр Дмитриевич Цюрупа — так звали человека в бекеше — закрыл глаза. Но сколько можно спать?! Отоспался ведь он за дорогу и за прошлые месяцы, да и впрок. Нет уж, лучше постоять у двери, поглядеть на низкое зимнее небо, на снежную степь. Даже они менее унылы и однообразны, чем разговоры у печки.

А над снегами тем временем взмыл дымок, другой, третий. В пологом провале открылись унылые серые избы, крытые соломой, стога по задворкам, мальчишки с салазками на свинцово-сизой глади застывшей реки. Сеченая-пересеченая, видавшая и Стеньку, и Пугача, и усмирительные походы Суворова, — такая же, как сто, да и тысячу лет назад, тянулась вдоль дороги вереницей покосившихся хибарок большая деревня.

Колеса вагона прогромыхали по мосту, застучали по стрелкам и наконец затихли. Посыпались с крыши мешочники:

— Какая станция?

— Далеко до Рязани?

— Кипяточку бы!

— А шанпанского не хочешь?

— Стоп! Куды прешь?

— Осади! Осади, говорят!

От станционных тополей, сквозь шеренгу черных милицейских шинелей пытались пробиться к поезду люди с мешками, узлами, чемоданами, бидонами.

Александр Дмитриевич поплотнее запахнул бекешу и, захватив чайник, спустился по стремянке, перешел через пути и поднялся на перрон.

— Ваш документ, гражданин-товарищ?!

— Пожалуйста. Где водички добыть?

— Во-он колонка. Ежели не застыла только. Проходите, проходите: ничего интересного тут нету.

— Как это нету? — остановился Цюрупа. — Оч-чень интересно! Кто это вас надоумил? Да вы что?! Потрошители вы или милиция?! Что вы делаете, «граждане-товарищи»?! Что делаете?

Но милиционеры не обращали на него никакого внимания. Каждого, кто хотел пройти на перрон, они заставляли раскрыть свой багаж и вынимали из мешков и чемоданов бережно увязанные в бумагу свертки, пакеты, мешочки с мукой, баночки с медом и складывали все это на платформу грузовой тележки, стоявшей рядом.

— Еще раз повторяю, — внушительно басил приземистый плотный милиционер, с окладистой рыжеватой бородой-лопатой. — Разрешается провоз съестного не больше трех фунтов на человека. Все, что сверх трех фунтов, подлежит немедленному изъятию. Распоряжение продовольственной управы. Грамотные? Читайте!

На тележке между тем уже выросла целая гора пакетов и свертков. На вершине ее соблазнительно поблескивало колечко колбасы.

В эту минуту к одному из красногвардейцев, помогавших милиционерам, пробилась худенькая, рано увядшая женщина с мешком, перетянутым надвое и перекинутым через плечо.

— Как же мне быть? — умоляюще глядя на человека с ружьем большими детски-доверчивыми глазами, спросила она. — У меня два пуда муки...

— Не слыхала, что ли? Приказ! — отрубил он. И, опустив глаза, принялся сосредоточенно расправлять красную повязку на замасленном рукаве своего старого «семисезонного» пальто.

— Я из Питера ведь, — заторопилась женщина, обеими руками обняв мешок. — Специально за тем и ехала: говорили, в Пензенской губернии хлеб дешевый. Шуба от мужа осталась — хорошая шуба! Муж у меня убитый, еще в позапрошлом году, под Перемышлем. А детей — трое.

— Все вы так: «муж убит, дети», — проворчал, подойдя к ним, бородатый милиционер.

— Да нет же! Не обманываю вас... Честное слово! — уже сквозь слезы умоляла женщина. — Не спекулянтка я! Двенадцать верст пешком шла! По степи!.. По снегу. Ничего же у нас в Питере не достать! Дети голодают!

— И здесь так же будет — допусти вас только! — Милиционер повернулся к Цюрупе, ища у него поддержки. — Все повывезут! Дай только волю! — И мешок с плеча женщины в один мах перелетел на тележку.

Александру Дмитриевичу показалось, что все это видится ему во сне, и первым его побуждением было — протереть глаза. Но нет, это был не сон: вокруг стояли вполне реальные, живые люди, с давно не бритыми лицами, пар от их дыхания клубился в воздухе, до их шершавых шинелей можно было дотронуться.

— Позвольте! — опомнившись, взволнованно обратился он к милиционеру. — Я работаю в продовольственной управе!.. О каком распоряжении вы толкуете?!

— Некогда мне всякому объяснять! Сами должны понимать! — отстранил его милиционер.

— Нет такого закона! — гневно воскликнул Александр Дмитриевич.

— У вас нету, а у нас есть.

— Как же я в Питер без хлеба вернусь? Не могу ведь я без хлеба... — стонала между тем женщина, ухватив за рукав шинели бородача. — Не могу! Не могу-у-у...

— Да что же это такое?! Сил нет смотреть!.. — взорвался Цюрупа. — Отдайте ей мешок! Сейчас же! Слышите?

— Проходите, гражданин-товарищ! Проходите! Не ввязывайтесь! — миролюбиво басил бородач.

«Не ввязывайтесь! — с горечью подумал Александр Дмитриевич. — И действительно, куда мне одному против них, против всех? Задержат, поволокут, а поезд тем временем — поминай как звали...» Но вопреки всему, что пронеслось в этот миг у него в голове, он шагнул к тележке и схватился за мешок.

— Отойдить! — рванул его за рукав бородач.

— Да как же так можно?! Как можно не понимать чужого горя? Жандармам в пору так поступать!

— А за оскорбление при исполнении знаешь что бывает?

— Вы!.. Вы!.. — задохнулся Александр Дмитриевич, опять вцепившись в мешок. — Держиморда вы этакий!

— Что-о?! — взревел бородач. — Савостьянов! А ну-ка, проводи к начальству.

— К начальству?.. Что ж? Хорошо. Оч-чень хорошо! Пошли к начальству!

И, с трудом пробившись сквозь толпу, шагая впереди милиционера, Цюрупа вбежал в кабинет начальника станции, где за столом, окруженный «просителями», сидел упитанный молодой человек в путейской форме.

Цюрупа протянул ему свой мандат.

— Так, — бесстрастно вздохнул путеец, даже не взглянув на пришедшего, и рассеянно пробежал глазами но строчкам: — «...председатель Уфимской продовольственной управы... на Всероссийский съезд...» Ничем не могу помочь. Нет у меня паровозов. Нет! Вы понимаете?

— Да я не о паровозах, — произнес Александр Дмитриевич и взглядом указал на своего конвоира.

— Что такое? В чем дело?

Сбиваясь и едва переводя дыхание, Цюрупа рассказал про женщину и про ее беду.

— А-а, — разочарованно протянул начальник и кивнул милиционеру. — Ступайте.

— Велите вернуть ей муку, — напомнил Александр Дмитриевич. Он пришел в себя, и в голосе его зазвучали привычно спокойные требовательные ноты.

— Не могу я дать такое распоряжение. И не отдам. Как же так: ей вернуть, а ему? Ему? Ему? — Начальник указал на людей, осаждавших стол. — Неужели вам, продовольственнику, надо это объяснять?