«Дело чести»

Даниил Мантуров

Дело чести

«Пей, Подарок» – похлопал я коня по лоснящемуся боку. Он фыркнул и ковырнул копытом белый снег, обнажая бурую кромку проруби. Из-под тонкого льда на меня глянуло распухшее лицо утопленника. От неожиданности я отпрянул и поскользнулся. Конь испугался и ударил копытом, выворачивая кровавую кашу.

«Надо бы сказать мужикам чтоб достали да схоронили. Не пойму чей он. Столько лет уже прошло, как я ушел из дома, шесть или восемь?» – разговаривал я с конем стараясь его успокоить.

Мертвая тишина накрыла меня еще на подходе к родной деревне, только ветер изредка бил по ставням и скрипел распахнутыми дверями. Не дышали печи, только вороны оглушительно вскрикивали на стоящем в поле одиноком дереве.

Во дворах было пусто. Ни людей, ни животины. Дома вычищены, что не унесли бросили тут же. в застывшие кровавые лужи. Вскочив на коня, я бросился к родному дому.

Вывороченные двери сиротливо весели на одной петле. Икона с отпечатком сапога, валялась на полу, вместе с опрокинутой лампадкой. Я помнил, как мать гордилась своим «Спасителем». Заказала художнику на вырученные в городе деньги и даже показывала ее местному священнику.

Капли крови тянулись от центра комнаты по лебяжьему пуху из вспоротых подушек и терялись во дворе. В ворохе вещей, я нашел подаренную матери свистульку и убрал в карман. Хранила – значит ждала.

Я не мог понять на что бандиты позарились, грабя моих родных. Сколько я себя помнил, жили мы бедно. Отец гордился срубленным домом, лошадью и коровой. Обязательно были куры. Пахали. Этого как раз хватало прокормить пять ртов: братьев и сестер. Отец был охотником – бил пушнину и нас учил. Мать ходила в тайгу за грибами и ягодами. Голода не знали, но и зажиточными никогда не были.

Я пошел по домам. Везде одна и та же картина, лишь у бабки Прасковьи подперто с наружи. Постучав и, не получив ответа, вошел в дом. В углу за занавеской кто-то заворочался. Хозяйка совсем стала старая. Я подошел к ней в надежде узнать, что здесь произошло и где все, но она лишь плюнула мне в лицо и отвернулась.

Кто-то кормил парализованную старуху, печь топил. Осталось лишь их дождаться. Скрип двери и шаги разбудили меня. В ожидании хозяев я сам и не заметил, как уснул.

Предо мной стояла девчушка лет восьми с узелком в руках. Увидев меня, она бросила свою ношу и юркнула в дверной проем, я даже не успел поинтересоваться о том, куда пропали остальные.

– Ирод. Забирай все, но Нюрку не тронь. – Бредила старуха.

– Тетка Прасковья, это же я, Гриша. –Успокаивал я ее, а она все тихо плакала.

Дожидавшись утра, я решил выследить ночную гостью. Она могла хоть немного знать о том, что же произошло в деревне.

Под утренним снежком еще виднелись припорошённые следы, которые вели к зимней стоянке охотников. В детстве я частенько бывал здесь с отцом. Землянки надежно защищали и от зверя, и от непогоды.

Звякнул затвор и дуло уперлось мне в спину.

– Шагай давай, красномордый.

– Митяй, – обернулся я и получил прикладом в лоб.

– Гриша! – Услышал я где-то далеко знакомый голос. – Жаль тетка Марья недожила. Ждала тебя очень. А ты в красные подался? Может и деревню нашу им сдал? –Добродушный нотки сменились на стальные. – Шагай, разберемся.

Меня связали и бросили в одну из землянок, перед дверью которой собрался совет:

– Это он нас большевикам сдал, еще и сюда явился, последнее отобрать. Покончить с ним надо. – Говорил Митяй, некогда бывший другом детства с соседнего двора.

– Погодь ты, успеется. Чей он сын? – спрашивал некто старческим голосом.

– Гришка – это, сын Тетки Марьи и Тараса. Несколько лет как сгинул в городе. Думали в живых уже нет – явился.

– Гришка? – Голос затих, – Припоминаю такого. Это не он ли сбежал с отцовскими ассигнациями и в капитаны подался?

– Он. – Подтвердил догадки старика Митяй и оба засмеялись.

– Этот мог и сдать. – Рассуждал старик. – Родителей обокрасть – это вообще страху не иметь. Пойду поговорю с ним.

Распахнулись двери землянки, выпуская наружу клубы пара, через которые показалось знакомое лицо деда Петра.

– Дед Петро, ты что ль не узнаешь меня? Вы все, совсем сбрендили. Я на побывку пришел, перед тем как сборочному отряду примкнуть, а тут такое…– Возмущался я.

– Ах, так ты сборочный, последнее пришел отобрать, нехристь. – Повысил голос дед.

– Я к матери пришел, а там разруха и людей нет. В проруби утопленники плавают, достать некому. Что произошло-то?

– Что произошло? Продразвёрстка произошла. С лета, ироды продохнуть не дают. Все под чистую выгребли и мужиков на работы отправили. Но все мало им. Власти меняются, а простому люду одно горе. Колчак, а что Колчак. Красные хуже врага.

– Не смей дед меня порочить. Я красный. Я за тебя и за мать воевал. Чтоб вы в достатке жили

– Ты может и за это воевал, а они с разверстками за кого воюют? Что не взяли испортили. Да ты и сам видел, что за зря звонить. Разве так при новой власти должно быть? Что изменилось? В с немцем воевали крестьянина обирали и сейчас все одно. Только власть поменялась, опять выложи, а растить то, кто будет? Садить что? Это и не по-божески и не по-людски.

– Мы излишки у зажиточных призваны изъять и между всеми разделить. Рабочих поддержать и солдат, чтоб контру подавить. Чтоб ты дед спину не гнул.

– А на кого я ее гнул. Ежели позовут подсобить – подсоблю. А так… теперь хуже стало. Совсем дома лишились.

Зашуршали засовом. Дед поднялся навстречу Митяю

– Ты чего, Митяй, бродишь?

– Давай его тут порешим?

– Голыми руками? За веревкой иди, вывезем в лес там и решим. Сбежал скажем. – Отправив Митяя, дед опять обратился ко мне. – Большевики мать твою порешили, упокой господи твою ее душу. – Перекрестился он. – Молод ты слишком. У Митяя одно на уме, порешить кого. Уходи и лучше не возвращайся. Второй раз не жди милости. Попридержу я дружка твоего закадычного. Коня, надеюсь, сам найдешь. – сказал он, перерезая веревки.

Я был благодарен деду и не мог поверить в случившееся. Зачем большевикам убивать мать? Какую угрозу она могла представлять новой власти? Путает что-то дед. Слухи ходили, что банды орудуют, каторжных распустили, не до них было, вот они-то и могли большевиками представиться, размышлял я по дороге в Березовое, где должен был встретиться со своим отрядом. Они то помогут разобраться. Обратившись к местному старосте, я был приквартирован к дому, где и ожидал остальных.

– Вы бы один не ходили, так и до беды недалеко. Народ злой. – Сказал староста разглядываю мои документы.

– Банды бесчинствуют? Тут на днях в Турантаево был, все разграбили.

– Если бы бандиты – свои! Наш брат поднялся, за такую ленточку и вздернуть могут на ближайшей сосне. – Увидев мое недовольство, староста осекся.

Долго отряда ждать не пришлось. К утру уже прибыло трое с груженными телегами. На средней стоял пулемет.

– Пополненьце? Жидковатое больно. Потери больше. Из 7 нас 4 осталось. Один по дороге с мамзелей бежал, пожалел ее, жадный больно, с товарищем делиться не хочет. А что их жалеть, мамзелей-то. Безответственный народец пошел. Двоих положили. Буров я.

– Григорий Перестукин. – Протянул я документы командиру.

Аркадий Буров, командир отряда продразверстки, даже в большой мешковатой шинели и потрепанной папахе с красной лентой, повторяющий шрам через все лицо, смотрелся ладным мужчиной чуть больше 40. Некоторая жизненная потертость придавала ему шарма, который так любили женщины смешанных сословий лихолетья гражданской войны.

– Боец хороший? Совсем мужик власть не уважает. Учить приходится. Зерно прячет. Власти хает, а без зерна власть не выстоит. Мы ее кормильцы. Здесь как на войне. Ну да время покажет. Еще в один пункт заскочим, а там в центр. Собрать мало – довезти надо бы еще. Собирайся. В соседнее село идем.

– А можем еще в одно заскочить, бандиты там бесчинствуют, защитить бы надо.

– Обязательно, но сначала обоз доставим, иначе грош нам цена, если в битве растерям.

Это он правильно говорил. Сразу видно, ответственный мужик, за дело болеет. На такого можно положиться. Потеряем, конечно, дня три, но, если банда здесь ошивается, да к тому же староста о ней знает и через неделю найдем душегубов. Эта мысль подняла боевой дух. Хотелось поскорее выполнить задание, да и покончить уже с бандой.

Наш обоз шел медленно и только к обеду достиг пункта назначения.

Пулеметчик остался охранять обоз, а мы втроем пошли по домам. Видя нас, хозяева закрывали ставни и двери.

«С конца пойдем. Так легче». – сказал Буров, и остановился напротив ветхого домишки.

– Одна, мать, живешь? – Строго спросил Буров хозяйку, помнившую еще  правление Александра II.

– Одна, сынок, одна.

– На одну тебя не слишком ли много коровы. Тяжело тебе небось?

– Справляюсь, сынок, понемногу.

– А ты, бабка, не тужься – лопнешь. Изымайте. – Засмеялся Буров, Федул тоже захихикал вместе с командиром.

– Оформляю. – Сказал он и повел скотину по улице.

– Что, коровушку жалко, мамаша? – с ехидцей в голосе спросил Буров.

– Жалко сынок. – Протянула она.

– А ты мамаша для власти не жалей. Али белогвардейцев прикармливала, мразь? – Зло ответил он, ударив старуху прикладом.