«Посох пилигрима»

Вольдемар Балязин

Посох пилигрима

Крестовые походы

27 ноября 1095 папа Римский Урбан II в городе Клермонте объявил о подготовке первого крестового похода в городе Иерусалим для освобождения Гроба Господня, захваченного неверными.

В мае 1096 года на Обетованную землю отправились беспорядочные толпы под предводительством Петра Амьенского и Вальтера Голяка, которые были истреблены отчасти в Венгрии и Сербии, а отчати в Малой Азии. В августе 1096 года в поход отправилось настоящее войско Готфрида Бульонского, герцога Нижней Лотарингии, и его брата Балдуина. Общая численность войск достигала четырехсот тысяч человек. Они взяли Никею (1097), Антиохию и Эдессу (1098) и Иерусалим (13 июля 1099).

Готфрид стал «защитником Святого Гроба», а брат его — первым королем Иерусалима (1100).

Всего (до конца XIII века) было восемь походов, из которых последующий был менее удачным, чем предыдущий.

Освобожденный было Иерусалим крестоносцы окончательно потеряли в 1244 году.

Период крестовых походов длился около двухсот лет — с конца XI века до последней трети XIII века.

Само название этих походов возникло вследствии того, что участники походов носили на своих одеяниях нашитые кресты.

За столетия крестовых походов Европа осознала себя как единое целое. Торговля с Востоком способствовала росту городов и денежного обращения, что неизбежно приводило к упадку феодализма. Предметы роскоши, а также всевозможные специи и курения, сахар и цитрусовые совершенно изменили быт европейской аристократии. Именно в это время Европа подробно знакомится с греческой философией и арабской медициной и автономией.

Активное участие в торговле принимает церковь, которая поначалу и была единственной силой в Европе, обладающей деньгами. В течение следующих XI–XII веков монастыри играли роль «кредитных касс». Святая Церковь в это время покровительствовала купцам и развитию торговли. Именно она «субсидировала» Первый крестовый поход.

Благодяря захвату Палестины европейцы получили возможность контролировать торговлю в Леванте. Левантом называли все восточно-средиземноморские страны — Египет, Турцию, Ливан, Сирию и Палестину.

Одним из главных результатов крестовых походов для Европы было создание военно-монашеских орденов, многие из которых в измененном виде просуществовали до XX века.

Особенно известны три ордена госпитальеров (иоанниты), хромовники (тамплиеры), тевтонцы.

Свое название иоанниты получили от госпиталя, основанного в XI веке под Иерусалимом амальфийским купцом Панталеоном Мауро. Основной целью этого ордена был уход за ранеными и больными паломниками и крестоносцами. На их стяге был изображен восьмиконечный белый крест. Полное название Ордена иоаннитов — Орден всадников госпиталя святого Иоанна Иерусалимского.

Другой известный духовно-рыцарский Орден тевтонцев возник в Иерусалиме в 1128 году и основан немцами, поэтому часто называется Прусским или Немецким орденом. Орден просуществовал до начала XIX века и был уничтожен декретом Наполеона I. Полное название этого ордена — Орден дома святой Марии Тевтонской.

Орден тамплиеров был основан в 1119 году Гугоном Паенским и Готфридом Сент-Омером с целью защиты пилигримов, отправляющихся в Иерусалим. Название ордена происходит от дворца, построенного на том месте, где некогда располагался храм Соломона (tempter). Особенно могуществен орден был в XIII веке. В это время Великий магистр носил княжеский титул, а провинции ордена были подчинены великим приорам. Одеждой тамплиеров была белая мантия с восьмиконечным красным крестом.

Этот орден называют также Орденом Храма.

Филипп IV Французский, по прозвищу Красивый, завидуя богатству тамплиеров, обвинил их в ереси. Было выдвинуто обвинение, что они «отреклись от Господа, попрали крест ногами и плевали на него». По желанию Филиппа, папа Римский Климент V упразднил орден в 1312 году. Этому предшествовало сожжение на костре 54 рыцарей в 1310 году, а в 1313 году был сожжен и Великий магистр ордена Молэ. После роспуска этого ордена многие перешли в ордена тевтонцев и иоаннитов.

Об одном из крестовых походов Вы и прочтете в книге известного русского писателя Вольдемара Балязина.

И еще — об Иоганне фон Шильтбергере, немецком Марко Поло…

Наталия Будур

Посвящаю Елене Семеновне Пановой,

моему доброму ангелу.

Глава I

Часовня Иоанна Предтечи{1}

Я взглянул ему в глаза и ахнул — мальчишка был вылитая бабка: глазища серые в мохнатых ресницах, нос вздернут, как и у всех Егеров, сколько я их знал. Только рот с приподнятыми уголками губ, должно быть передался от матери, потому, что не было среди родичей Сабины веселых. Всякие были, а вот веселых не припомню. Он смотрел на меня, и не было в глазах его ни дружелюбия, ни настороженности. Может быть, немного любопытства. Так смотрят на очень большое и очень старое дерево, на прирученного зверя. В общем на то, что увидишь не каждый день, но от чего тебе самому не будет ни вреда, ни пользы.

— Как звать тебя? — спросил я.

— Освальд, — ответил он тотчас же. «Вот как, — подумал я, — значит, Освальд. Еще один Освальд идет в еще один крестовый поход».

А мальчишке сказал:

— Ну что же, Освальд, я тоже как-то попробовал освободить Гроб Господень, только у меня из этого ничего не получилось.

— Когда это было! — воскликнул юнец. И полуироническая, полупрезрительная гримаса перекосила его лицо.

«Вылитая Сабина», — подумал я снова, увидев, как чуть сморщился его нос и глаза сузились, будто он прицеливался или пытался разглядеть что-то мелкое.

Однако надо отдать ему должное, он тут же склонил голову и произнес покорно, как того требовал обычай и куртуазна:

— Простите меня, я хотел сказать, что мы-то освободим Святую Землю. Просто потому что мы сильнее сарацин.

«Мы тоже считали себя сильнее всех на свете, — подумал я. — А впрочем, может ли думать иначе крестоносец, отправляющийся на войну? Если он будет думать по-другому, то лучше ему сидеть дома».

А мальчишке сказал:

— Дело не в том, Освальд, сильнее вы или слабее. Дело в том, что вы — крестоносцы. А крестоносец обязан идти в поход чтобы его там ни ожидало: смерть от голода или сокровища, плен или победа.

Освальд впервые взглянул на меня с интересом.

— Вы тогда тоже так думали?

— Когда шел в свой поход?

— Тоже так думал.

— А сейчас?

Я почувствовал неловкость. Мне нельзя было его обманывать. Пятьдесят лет назад я сам был таким.

— Нет, Освальд. Сейчас я так не думаю. Потому, что я — бывший крестоносец.

Освальд понимающе кивнул.

— Я понял. Я думаю, что до самой смерти буду крестоносцем.

— Многие до самой смерти остаются крестоносцами, — сказал я. — Это как у кого получится. У меня, вот, не получилось.

Освальд и двое его попутчиков остановились у меня, в замке Фобург, на день-другой. Их ждал Дунай, потом Болгария, потом… Неизвестно, что ждало их потом.

Я поднялся к себе в спальню. Разделся. Залез под одеяло и долго лежал тихо-тихо. Мальчишка разбередил давно уснувшее. Я видел его густые широкие брови, упрямый взгляд, короткий нос триумфатора и слышал его голос, звеневший сдержанной неукротимостью сильного молодого человека, знающего истину.

Видел-то я его, а вспоминал себя, такого, как он сегодня. И еще его покойную бабку Сабину, которая была двумя годами старше меня.

Ах, Сабина, Сабина! Пятьдесят лет назад не было во всей Швабии девчонки прелестнее ее. Красивее были, а прелестнее — нет. Наверное, и в Тироле тоже не было. Потому-то сам Освальд фон Волькенштейн именно Сабину умолял стать его дамой сердца, презрев, как рассказывали, благосклонность многих красавиц Парижа и Прованса.

Освальд фон Волькенштейн… Теперь наступил твой черед придти ко мне. Я закрыл глаза, и Освальд встал передо мной таким, каким я увидел его весной девяносто четвертого года…

Все это началось неподалеку отсюда, в замке Шильтберг, у Айхаха. Тогда тоже была весна и крестоносцы тоже шли к Дунаю. Каждый день в наш замок приходили рыцари и богомольцы, паломники{2} и оруженосцы — молодые и старые, худые и толстые, богатые и нищие. Не знаю, кого из них было больше. Кажется, все же — молодых и нищих. Тогда, в девяносто четвертом году, венгерский король Зигмунд{3} собирал крестоносцев, потому что язычники причинили много вреда его королевству.

Мой господин Леонгард фон Рихартингер, другие сеньоры и рыцари, живо обсуждали все это. Многие из них говорили, что и они не прочь послужить христианству.

Мне шел тогда четырнадцатый год, и я очень хотел посмотреть новые земли и страны. Трудности и опасности не пугали меня. Я был молод, здоров, силен, а о моих спутниках нечего и говорить — едва ли нашлись бы рыцари равные им по ратному мастерству в какой-нибудь иной христианской стране. Что могло испугать меня в окружении таких молодцов? Что могло со мной случиться, если Зигмунд Венгерский представлялся мне Артуром Великим, а мой сеньор — славным Гамуратом{4}, о котором знает всякий, кто читал «Парцифаль». А кто же в наши дни не читал «Парцифаль»? Однако я грезил, а у матушки были иные планы, и она ни за что не хотела отпускать меня из дома.