«Камчадалка»

Иван Калашников

Камчадалка

ОТЪ СОЧИНИТЕЛЯ.

Благосклонный пріемъ публикою перваго моего романа: Дочь Купца Жолобова, и особенно лестные отзывы о немъ лучшихъ нашихъ и даже иностранныхъ литераторовъ, дали мнѣ смѣлость издать еще романъ, въ томъ же родѣ и духѣ написанный. Романъ сей не по происшествію, но по мѣстности своей есть нѣкоторыхъ образомъ продолженіе перваго: здѣсь и тамъ дѣйствіе происходитъ въ Сибири, и такимъ образомъ оба сіи романа знакомятъ читателя съ сибирскою природою и туземными обитателями. Въ обоихъ я старался сохранить и оттѣнки сибирскаго нарѣчія; но какъ въ прежнимъ большая часть словъ сибирскихъ, употребленныхъ въ нынѣшнемъ, уже объяснена: то я и не считалъ нужнымъ дѣлать таковымъ словамъ вторичнаго объясненія. Слова же и изрѣченія вновь употребленныя, напечатаны курсивомъ.

Описываемое мною съ настоящемъ романѣ происшествіе, имѣющее сценою своею Камчатку, я отнесъ къ концу прошедшаго столѣтія, когда управленіе Камчатки было еще устроено на общемъ Учрежденіи о Губерніяхъ, и когда большая часть Камчадаловъ еще сохраняла вполнѣ свою вѣру и обычаи. Послѣ же того положеніе ихъ весьма измѣнилось, и съ худомъ и въ хорошемъ отношеніяхъ, какъ то: первое: они претерпѣли ужасную повальную болѣзнь, истребившую, въ началѣ минувшаго царствованія, большую частъ народонаселенія Камчатки, такъ что въ острожкахъ имѣвшихъ душъ сто и болѣе, осталось послѣ оной не болѣе пятнадцати, а индѣ и менѣе; второе: приняли всѣ христіанскую вѣру, а съ нею вмѣстѣ и многіе русскіе обычаи и третіе: получили удобнѣйшее и сообразнѣйшее, какъ съ нравами ихъ, такъ и вообще съ мѣстнымъ положеніемъ Камчатки управленіе, и въ быту своемъ во многомъ улучшились, особенно со времени пребыванія въ Камчаткѣ Петра Ивановича Рикорда, оставившаго по себѣ память начальника умнаго, безкорыстнаго и проникнутаго живымъ рвеніемъ ко благу ввѣренной ему страны.

I. 

НОВЫЙ МЕТАФИЗИКЪ.

Камчатка! Вотъ слово, которое и въ самой Сибири, т. е., по мнѣнію многихъ, въ царствѣ вѣчной зимы, составляетъ предметъ страха и удивленія! Какова же должна быть сія страна? Но ничего не бывало! И Камчатка, какъ никакая другая страна въ мірѣ, имѣетъ свои невыгоды, правда; но и свои выгоды, свои бури и свое ведро, свои снѣга и свои цвѣты. Преимущественно внутреннія земли пользуются климатомъ весьма умѣреннымъ и даже, можно сказать безъ увеличенія, благораствореннымъ; берега хотя менѣе плодородны, но также нельзя назвать, особливо восточный, совершенно неудобными къ народонаселенію; только одна южная часть, называемая Лопаткою, отличается суровостію климата и безплодностію почвы: это есть обширная, съ юга на сѣверъ болѣе ста верстъ простирающаяся, безплодная пустыня, въ самой южной оконечности необитаемая и покрытая тундрою, далѣе же къ сѣверу загроможденная сопками {Сопка, остроконечная гора.}, придающими ей видъ, особенно со стороны моря, самый дикій и печальный.

Посреди сего необъятнаго кладбища природы, въ окрестностяхъ рѣки Озерной, по юго-западному берегу моря, въ первыхъ числахъ ноября, тянулось нѣсколько санокъ, по-камчадальски: шежхедовъ, запряженныхъ собаками. Въ каждомъ шежхедѣ было по цѣлому цугу, или, по-тамошнему: по нартѣ {Въ Охотскѣ и въ другихъ сѣверныхъ мѣстахъ нартами называются самыя сани.} собакъ, т. е. по пяти, изъ коихъ четыре были заложены попарно, а пятая -- впереди. Шежхедъ есть самыя легкія санки, состоящія почти изъ однихъ полозковъ и четырехъ довольно высокихъ копыльевъ съ укрѣпленною на нихъ ремнями тонкою рѣшеткою, на которой помѣщается сѣдокъ. Двумъ сѣдокамъ на одномъ шежхедѣ ѣхать нельзя, а потому и въ описываемомъ нами караванѣ путешественники сидѣли каждый на особомъ. Въ одномъ изъ нихъ сидѣлъ старикъ съ большею сѣдой бородою, но еще свѣжимъ лицемъ, въ чертахъ котораго была замѣтна особенная доброта и кроткая важность, спутница лѣтъ и опытности. Подлѣ него двигалась длинная, нескладная фигура, которой ноги едва умѣщались на полозкахъ {На шежхедахъ сидятъ обыкновенно, спустивъ ноги на правую сторону.}, руки преважно было сложены на груди, а маленькая, со вздернутымъ носомъ, одноглазая головка значительно обозрѣвала вокругъ себя, показывая видъ глубокаго вниманія и размышленія. Впереди сихъ путешественниковъ ѣхала дѣвушка, повидмому, лѣтъ шестнадцати, собою прекрасная, смотрѣвшая съ величайшею беззаботливостію на окружавшіе ее предметы, и то приближавшаяся къ каравану, то вдругъ пускавшая собакъ рысью и далеко уѣзжавшая отъ своихъ сопутниковъ. Всѣ трое были одѣты по-камчадальски, съ тою только разницею, что старикъ и дѣвушка имѣли на себѣ платье наряднѣйшее, нежели ихъ товарищъ; различія же между мужскимъ и женскимъ платьемъ не было ни какого. На двухъ первыхъ были оленьи парки, т. е. похожія на рубашку, съ узкими рукавами и съ кулемъ назади, для покрытія головы вмѣсто шапки, вывороченныя вверхъ шерстью шубы, у которыхъ воротъ и подолъ были обшиты щеголеватымъ, по-камчадальской модѣ, подзоромъ, и опушены бобромъ; на длинномъ же товарищѣ ихъ была надѣта, подобная паркѣ, только меньшей длины, съ широкими рукавами, куклянка, сшитая частію изъ звѣриныхъ, а частію изъ птичьихъ кожъ, съ такомъ же кулемъ, какъ у парки, и, сверхъ того, съ длиннымъ хвостомъ. На ногахъ у старика и дѣвушки были торбасы, т. е. сапоги съ красными изъ тюленьей кожи головами и съ замшевыми голенищами, также украшенными преузорочными подзорами, а на сопутникѣ ихъ камасы, или сапоги, изъ оленьей кожи вверхъ шерстью. Само собою разумѣется, что такой же нарядъ имѣли на себѣ человѣка четыре Камчадалъ, сидѣвшихъ въ остальныхъ шежхедахъ.

Караванъ тянулся по горѣ. День былъ довольно теплый, въ отношеніи ко времени, но сумрачный. Сѣрыя облака висѣли грядами по небу, далеко, далеко простираясь на юго-западъ по безпредѣльному горизонту, и, наконецъ, сливаясь съ водами океана, посреди котораго, на самомъ краю небосклона, возвышался выходящій изъ безднъ уединенный Алаидъ, вѣчно курящійся, какъ неугасимый жертвенникъ Бога Вселенныя {Алаидъ, огнедышущая совка, стоящая посреди моря, въ разстояніи верстъ 50-ти отъ берега.}. На сѣверо-востокѣ, среди синѣвшихся хребтовъ, также курились многія горы, межъ которыхъ владычествовала сопка Опальная, не уступающая высотою Тенерифскому Пику. Вообще же горы были покрыты снѣгомъ, по которому, при подошвѣ ихъ разстилался въ падяхъ густой туманъ, какъ вѣчный трауръ сей печальной страны. Вокругъ, на великое пространство, не было видно ни одного деревца, на которомъ взоръ, утомленный скучнымъ единообразіемъ, могъ бы отдохнуть, какъ при встрѣчѣ со своимъ знакомцемъ; не было ни одного существа живаго, какъ въ области смерти. Кругомъ все молчало! И только глухой, протяжный, подобный самому отдаленному, но великому грому, вѣчный стонъ сулоевъ {Сулои -- валы, ходящіе во время прилива и отлива. Между первымъ Курильскимъ островомъ и Лопаткою сулои бываютъ такъ велики, что въ самую тихую погоду имѣютъ отъ 20 до 30 саж. высоты.}, нарушалъ безмолвіе пустыни: да еще доносились изрѣдка по вѣтру дикой ревъ сивучей и пронзительные крики чаекъ, кружившихся вдалекѣ надъ моремъ.

-- Смотри-ка Камакъ! -- сказалъ одинъ изъ Камчадаловъ своему товарищу. -- Вѣдь эти чайки ужъ вѣрно завидѣли кита дохлаго.... Да куда ты смотришь? Вонъ направо-то, къ Алаиду.

"Вижу, вижу теперь! -- отвѣчалъ Камакъ.-- Да что толку! -- прибавилъ онъ съ непритворнымъ огорченіемъ. -- Вѣдь намъ, братъ, и косточкой поживиться не удастся!"

-- А можетъ статься, и никто не поживится кромѣ Гамуловъ {Гамулы -- Духи.}! Вѣдь они братъ, не по нашему ловить-та умѣютъ!

-- Знать, ты не говаривалъ со стариками?.. Какъ-же! Вѣдь, Гамулы только и дѣла дѣлаютъ въ Опальной сопкѣ, что китовъ варятъ да ѣдятъ, а ловятъ ихъ по ночамъ.

"Вишь ты! А что, въ Алаидѣ есть они?"

-- Въ Алаидѣ-та? Этого не знаю: вѣдь, эта гора не на своемъ мѣстѣ.

"Что ты говоришь?"

-- Да точно такъ! Вишь, она прежде стояла на томъ мѣстѣ, гдѣ теперь озеро, изъ котораго течетъ Игдыгъ {Рѣка Озерная, вытекающая изъ Курильскаго озера.}...

-- Да такъ! Вишь, она была всѣхъ тутъ выше: такъ прочія горы и стали на нее всѣ сердиться, да бранить ее..... Ну, слышь, житья ей не было! Вотъ она, терпѣла, терпѣла, наплевала на нихъ, да и ушла на море...

"Экое чудо, парень!"

-- Да ужъ чудо не чудо, а такъ точно! Видишь ли:вонъ одна гора, какъ будто чѣмъ сдавлена, какъ будто кто ступилъ?

"Вонъ эта-то, что направо?"

-- Да, да!

"Вижу. Такъ что же?"

-- А то, что когда Алаидъ сталъ подимнаться съ мѣста, такъ оперся на эту гору, да и сломилъ съ нея верхушку...

"Вишь ты! А кабы, братъ, онъ и всѣ горы-та посломалъ бы, то-то бы хорошо! Закатывай бы на собакахъ да и только, а ужъ упасть не бойся!"

-- А по мнѣ: такъ лучше, кабы всѣ онѣ въ море перебрались; да нѣтъ, братъ, и изъ нихъ не всякая въ воду-то идетъ...

-- Да точно! Вонъ гора Шевеличъ (знаешь, что недалеко отъ Нижне-Камчатска?) стояла прежде на томъ мѣстѣ, гдѣ теперь Кроноцкое озеро. Тутъ, слышь, ей житья не стало отъ еврашекъ: принуждена была перейдти на нынѣшнее мѣсто, а въ море не пошла!

"Не пошла? Вишь ты! А, вѣдь, баютъ старики, что всѣ эти горы понадѣлалъ Кухта {Богъ камчадальской.}...."

-- Вѣстимо, что онъ, тюлень проклятый!... Вонъ, смотри-ка въ эту сторону-то!

-- Да! Видишь, бѣлѣется-та? Вѣдь это его баты {Въ девяти верстахъ отъ рѣки Озерной есть бѣловатый утесъ, который имѣетъ видъ челноковъ, поставленныхъ перпендикулярно.}.

-- Да такъ! Онъ вѣдь въ здѣшнихъ мѣстахъ жилъ.

"А откуда же онъ прикочевалъ сюда?"

-- Откуда! Вѣдь онъ прежде жилъ на небѣ.

"Что ты врешь?"

-- Право! Вишь ихъ было три брата: одинъ жилъ на небѣ, другой на морѣ, а третій въ аду....

"Что же они тамъ дѣлали?"