«Генерал, рожденный революцией. Повесть об Александре Мясникове (Мясникяне)»

Микаел Шатирян

Генерал, рожденный революцией

Повесть об Александре Мясникове (Мясникяне)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Над городом с самого утра висели тяжелые осенние тучи. И с самого утра, лишь с небольшими перерывами, сыпал мелкий нудный дождь, от которого поверхность уличного булыжника мерцала, словно наждачная бумага. Холодный, промозглый воздух заставлял прохожих зябко ежиться. Однако в этот послеобеденный час на минских улицах, ведущих к городскому театру, было оживленно. Шли военные в шинелях и папахах, реже попадались штатские, в основном рабочие.

— Видите, народ валит туда, на торжественное собрание, — сказал угловатый и громоздкий солдат-гренадер, огромного роста, с пышными черными усами, обращаясь к шедшей рядом женщине в накидке сестры милосердия.

— И он будет там? — спросила она. — Вы уверены в этом?

— Уверены, сестрица, — ответил солдат. — Нам сказали, что на сегодняшнем собрании он главный докладчик. Так ведь, Пролыгин? — повернулся он к другому гренадеру, шагавшему слева от сестры.

— Если вы читаете газеты, то, наверно, знаете: скоро в Питере открывается Второй Всероссийский съезд Советов, — сказал тот спутнице. — Вот товарищ Мясников и расскажет, что и как нам делать... Встретите его там, не сомневайтесь.

Он был много ниже своего товарища, кряжист и, конечно, тоже носил усы. Под мохнатыми бровями глубоко сидели выразительные глаза, которые, казалось, все время улыбаются чему-то — хитро, но добродушно.

— Спасибо, — сказала женщина. — И если не трудно, делайте, пожалуйста, не такие шаги, я вынуждена бежать!

— Фу ты дурында! — сердито воскликнул первый гренадер. И тут же пояснил: — Это я себя ругаю, виноват... Что поделаешь, за войну совсем отучились мы ходить рядом с женщиной... Три года только и слышали: «Шире шаг!.. Поспевай!»

— Да я понимаю... — улыбнулась женщина. — Ну, а вы, видно, очень интересуетесь политикой, а?

— А кто теперь не интересуется ею? — пожал плечами Пролыгин. — Теперь солдат, бывший крестьянин или рабочий, взялся за политику серьезно... Вон Марьин, — он кивнул на своего товарища, — председатель полкового комитета Восемнадцатого Карсского гренадерского полка.

— А Пролыгин, — в свою очередь аттестовал друга Марьин, — так он даже член армейского военревкома.

— Большевики? — не поворачивая головы, спросила женщина.

— Угадали, — на лице Пролыгина играла все та же улыбка. — А что?

— Да ничего, — пожала плечами женщина.

Они шли с вокзала, куда недавно со станции Городея прибыл санитарный поезд. С этим поездом приехала группа солдат из Второй армии для участия в юбилейном заседании Минского Совета. Когда Марьин и Пролыгин, громко разговаривая, упомянули имя руководителя минских большевиков Мясникова, к ним быстро подошла эта сестра милосердия, видимо из персонала санитарного поезда, и спросила, где она может найти товарища Мясникова. И Марьин предложил ей пойти с ними в городской театр.

Теперь, шагая рядом, он тайком разглядывал ее, она казалась маленькой и хрупкой. Глаза с длинными черными ресницами смотрят прямо, черные же вразлет брови озабоченно сдвинуты. Пухлый рот слегка приоткрыт от быстрой ходьбы. Несмотря на сырость и холод, женщина не втягивала голову в воротник, а шла легкой, свободной походкой. «Ой хороша!..» — невольно залюбовался Марьин. И сразу же спутница, не поворачивая головы и не меняя направления взгляда, произнесла с укором:

— Хватит разглядывать меня, солдат, нехорошо это!

Солдат вздрогнул, смущенно отвернулся, крякнул с досадой (как она заметила, будто лишний глаз у нее под ухом!) и произнес чуть охрипшим голосом:

— Виноват, прощения просим... Это я к тому, что вы давеча сказали... будто он земляк ваш... Армянин то есть.

— Мясников?

— Угу. Ведь фамилия куда уж русская. И опять же имя-отчество — Александр Федорович... А?.. На фронте у нас все считают, что он казак с Дону. А вы — земляк, армянин!

— Что он с Дона — это правда. Рядом с Ростовом-на-Дону есть такой город армянский — Нахичевань. Там много армян с русскими фамилиями.

— А как они там очутились? — теперь уже заинтересовался и Пролыгин.

— Это долгая история... Из Крыма их переселили, еще при Екатерине Великой...

— Вот как... А ваш поезд когда вернется в Городею — завтра?

— Завтра. А что?

— Мы, может, и обратно с вами поедем. Если будет время — расскажете. Я такими вещами больно интересуюсь. Можно?

— Что ж, если будет время — расскажу. Только вы увлеклись и опять делаете саженные шаги...

— Виноват... — Пролыгин замедлил шаг, потом сказал: — Да вот он — театр! Уже пришли.

Перед зданием театра толпился народ, и кто-то кричал простуженным голосом: «Товарищи! Заседание начинается, заходите все, а то двери в зал закроем!»

В переполненном, шумном фойе Марьин сказал: «Вы тут погодите, я сейчас узнаю, где найти товарища Мясникова», — и взглядом начал искать, у кого бы спросить. Увидев невысокого солдата в очках, обрадованно крикнул:

— Щукин! Подойди-ка сюда!

Тот оглянулся, узнал его, помахал рукой: «А, Марьин, здорово!» — и пробился через толпу к гренадерам.

— Здоров, брат, — сказал Марьин. — Хочу сегодня выступить. Можно?

— Конечно, конечно, — кивнул тот. — Сейчас запишу тебя в список выступающих.

— Запиши. Вот еще, тут сестра милосердия из санпоезда, ищет Алешу.

— Почему Алешу? — не поняла его спутница. — Я ищу товарища Мясникова, Александра Федоровича!

— Ну так это же его партийная кличка, — удивленно сказал Марьин, — разве не знаете? А еще говорите — ваш земляк!

Женщина собралась было ответить, но тут Щукин произнес:

— Да вот и сам товарищ Мясников идет.

Женщина повернулась и увидела человека в старенькой, но ладно сидящей шинели с погонами прапорщика. Он был среднего роста, с карими глазами, резко очерченным ртом и аккуратным, совсем не «армянским», носом. В группе людей Мясников направлялся в глубь фойе, к двери, ведущей на сцену, но, видимо услышав свое имя, оглянулся — и сразу его взгляд остановился на сестре милосердия. Минуту он внимательно вглядывался, затем, широко улыбнувшись, направился к ней.

— Здравствуйте, Изабелла Богдановна, вы ли это? Какими судьбами?

— Здравствуйте, Александр Федорович, — женщина протянула ему руку. — Как хорошо, что вы не забыли меня... Меня послал к вам Виктор Иванович, мой муж... Помните его?

— Ну еще бы... Послал, говорите? Откуда, где он?

— В авиаотряде Второй армии. Я должна сообщить вам нечто важное... Очень...

— Очень?.. — Мясников в замешательстве оглянулся на своих спутников. — Понимаете, сейчас начинается заседание... Можете подождать до конца? Или это не терпит отлагательства?

— Да нет, в общем это не так срочно, — улыбнулась Изабелла Богдановна. — Я подожду, послушаю в зале.

— Пойдемте, — обратился к женщине Марьин. — А то скоро там и сесть негде будет.

Изабелла Богдановна и гренадеры вошли в нетопленный зал. Кое-как отыскав в заднем ряду свободные места, они уселись. Гренадеры, словно телохранители, по бокам. Вокруг стоял гомон не успевших еще рассесться людей. Кто-то недалеко от них громко воскликнул:

— Ну, братцы, и холодина же тут — хуже, чем на улице!

Другой, видимо украинец, весело ответил:

— Ничого... надышим, на... — тепло будэ! Марьин, приподнявшись с места, сердито одернул:

— Товарищи солдаты, прошу вести себя как полагается! Здесь же заседание Совета, а потом — есть женщины.

Изабелла Богдановна чуть не фыркнула и поспешно повернулась к Пролыгину.

— Скажите, кто был тот солдат в очках, с которым вы говорили в фойе?

— Щукин? Это же один из наших самых крепких товарищей, испытанный большевик.

— Гм... А почему ваш друг, — она кивнула на Марьина, — обратился именно к нему, чтобы записал для выступления?

— Ах это... Так Щукин же еще с апреля член Фронтового комитета. А когда недавно здесь был создан Северо-Западный областной комитет нашей партии, Щукин стал одним из его членов.

— А это большая должность?

Пролыгин искоса посмотрел на соседку, словно хотел проверить: а не разыгрывает ли та его? Но в глазах Изабеллы Богдановны был такой искренний интерес, что он сразу понял: несомненно образованная, но в этих вопросах она ничего не смыслит. И поэтому начал объяснять рассудительно:

— Я вижу, вы все еще старыми мерками меряете: если человек сидит где-нибудь в министерстве или в городской управе, имеет чин и жалованье, то это уже шишка, а если он простой солдат и является членом областного комитета партии, которая не входит в правительство, то какой у него может быть вес? Ведь правда же так думаете? — Пролыгин, не ожидая ответа, продолжал: — Но вы не можете не знать, что сейчас массы — солдаты, рабочие и крестьяне уже не хотят идти за теми, кто сидит в нынешних министерствах и управах, а повернули к нам, к большевикам. (Изабелла Богдановна поспешно кивнула, чтобы показать, что она это уже знает.) Ну а раз так, выходит, что уже сегодня Щукин хотя и не сидит в кабинетах и не получает никакого жалованья, но посильнее тех, что имеют «должность». А завтра, когда мы возьмем власть, этот солдат будет такими делами ворочать, что держись!

— Да? — Изабелла Богдановна как-то странно посмотрела на него. — Значит, вы твердо уверены, что не только сумеете взять власть, но и сможете переделать в стране все по-своему?

Пролыгин усмехнулся в усы и промолвил: