«Зигфрид»

ЯКОБ ТИК

ЗИГФРИД

РОМАН

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сказывают, что жили в давние времена в северном крае девушки, хранившие символы и талисманы Журу, злого духа. И вот как-то раз одна из этих девушек убежала из деревни, чтобы найти себе мужа.

Уже стемнело, когда она оказалась в лесу и начала устраиваться на ночлег прямо под открытым небом. А проснувшись, заплакала от страха, потому что вдруг услышала мужские голоса.

Один из них говорил:

— Жениться я не собираюсь, ну, разве что встречу раскрасавицу…

Тут-то мужчины и увидели сбежавшую из деревни девушку, и тот, кто говорил про женитьбу, нашел, что она хороша собой. Надо сказать, и он пришелся ей по душе.

И молодой охотник спросил:

— Хочешь стать моей женой?

Девушка ответила:

— Да, хочу.

И он увел ее с собой.

А был он из рода, происходившего от птиц. Старики справили брачный обряд, а потом молодые пошли искупаться в ручье. На берегу его росла волшебная трава, и они натерлись ею перед тем, как окунуться в воду.

И тут же превратились в птиц.

Через некоторое время самка почувствовала, что в ней зародились яйца, живот ее рос и рос и, наконец, стал таким большим, что она уже не могла ходить.

«Сдается мне, что не яйца я вынашиваю, — подумала самка, — верно, это ребенок».

Прошло несколько месяцев, и родила она двух детей. Мальчика и девочку.

Они быстро росли.

Сильный и ловкий, мальчик любил охотиться с луком и стрелами, поэтому мать предупредила его однажды:

— Сынок, никогда не убивай птиц!

Шло время, а мать еще ни разу не видела своих детей спящими. Но вот как-то ночью она решилась пойти взглянуть на них и была страшно испугана, потому что увидела у девочки семь звезд во лбу, а голову мальчика как бы обвивала целая змея из звезд.

И отец пришел взглянуть на детей и тоже испугался:

— Сам я птица, почему же у меня человеческие дети?

Он отправился к колдуну-карлику и спросил:

— Как могло случиться, что я сам птица, а дети — мои люди?

И колдун-карлик ответил ему:

— Не сомневайся, это твои дети. Когда ты лежал с женой, она смотрела на небо, потому на их телах и запечатлелись звезды.

Пока отец беседовал с карликом, мать пошла погулять. А сын схватил лук, стрелы и отправился на охоту.

Бродя по лесу, он увидел птиц и перестрелял их всех. Потом вернулся домой.

Когда же пришла мать, он ей сразу сказал:

— Мама, я убил всех птиц. Хочешь посмотреть?

Они пошли туда, где охотился мальчик, и мать увидела, что он убил отца и всех его родных. Она запричитала:

— Сынок, ты убил отца и всех родных. Кто теперь нам поможет, как мы жить будем?

Но мальчик возразил:

— Не печалься, мама, я добуду все, что нам потребуется.

После этого мать с детьми решили идти на землю своих предков. По дороге мать обратилась к мальчику:

— Сын мой, что я скажу моему суровому народу? Когда я уходила оттуда, я была девушкой, а сейчас возвращаюсь с детьми. Ваш дед прикажет запереть меня в доме для наказаний, чтобы я никогда больше не видела мужчин.

— Успокойся, мать. Я покончу с такими обычаями.

И они отправились дальше. Когда же они пришли в деревню, где жили родные матери, мальчик схватил огромный камень и бросил его в дом для наказаний, и тот развалился, а все женщины, которые были там заперты, разбежались. Камень был так тяжел, что весь ушел в землю и увлек за собой развалины дома.

Увидев это, дед испугался мальчика. И все люди той северной земли стали бояться его.

И тогда дед сказал:

— Я всегда вас уважал, но сделайте так, чтобы все было как раньше, восстановите то, что разрушено.

Мальчик ответил своему деду:

— Я тоже хотел бы, чтобы все было на своих местах.

Он достал камень и положил туда, где тот лежал раньше. С тех пор они хорошо зажили вместе с сородичами.

Но через некоторое время дочь той женщины заболела, потому что у нее все еще не было мужа.

Тогда ее брат сказал матери:

— Разреши мне полечить сестру. Я один могу вылечить ее, потому что только я знаю, где искать лекарство от этой болезни.

Мать согласилась, и юноша увел сестру на небо, ведь он вовсе не хотел, чтобы она выздоровела…

Это ее мы видим теперь на небе и называем созвездием Семи звезд, Плеядами.

Через некоторое время мать, видя, что дети долго не возвращаются, отправилась на поиски.

Когда она проходила мимо ручья, ее проглотила огромная змея.

Вернувшись домой, сын не нашел матери и в свою очередь отправился на поиски. Везде, где он проходил, после него оставались его дети. Наконец он нашел свою мать и тоже взял ее на небо.

Она стала созвездием, которое мы называем Пинон, или Большая Змея.

И все это случилось во времена наших предков, когда люди еще были похожи на птиц.

И пели на одном языке одни слова:

Небесный свод над Бургундией был высок и светел. Тонкие, как лезвие рыцарского меча, лучи утреннего солнца проникали во дворец через семь имевшихся здесь дверей и через окна над ними, в которые были вставлены плиты из прозрачного, красивого просвечивавшегося камня. Призрачный поток света усиливали очень белые стены с расписными фресками у столь же белого потолка, разлинованного голубыми балками. В них упирались пестрые возглавья деревянных, окрашенных в голубой цвет и покоившихся на круглых подножьях, колонн.

Все в будничной столовой бургундского дворца было красиво, отличалось веселой нарядностью и роскошью. Королевские кресла из черного дерева и слоновой кости, украшенные львиными головами и обложенные вышитыми пуховыми подушками; благородные светильники и треножники для курений у стен; вазы, сосуды, обвитые мелкими цветами кувшины с большими ручками, стоящие на особых подставках. Дворец блистал.

Во время трапез в столовой раздавались только приглушенные звуки. Ноги слуг неслышно ступали по подстилкам, а беседа королей в виду их особой значительности бывала немногословной и тихой.

Три короля, три брата владели славной Бургундией. То были Гунтер, Гернот и младший — Гизельхер-удалый. После смерти Данкрата, бывшего короля Бургундии, они приняли власть над страной от своей матери Уты.

Кресла обычно расставлялись попарно. Самый старший из сыновей, Гернот, сидел рядом с той, что его родила, а двое младших братьев рядом с юной королевной, красавицей Кримхильдой, дочерью Уты.

Ута носила спускавшийся ниже плеч парик, — голубой, золотистый или русый — весь в мелких-мелких завитках, отороченный снизу бахромой и увенчанный плотно прилегавшей к нему диадемой. Прическа, немного похожая на головную повязку сфинкса, сердцевидно извивалась по белому лбу, с обеих сторон на щеки падало по несколько прядей или кистей. Глаза Уты нисколько не соответствовали рту, ибо они были строги, холодны и малоподвижны, а рот резной и странно углублен в уголках. Обнаженные белые, прямо-таки божественные руки, которыми управляла госпожа за едой, были на близком расстоянии не менее значительны, чем издали.

Госпожа, сидевшая напротив, по-видимому, гостья, была очень изящной и нарядной. Ела она, правда, без особой охоты, только обычая и порядка ради. Она брала, например, жареную утку, откусывала, едва открыв рот, небольшой кусочек от грудной части и бросала ее в объедки.

Гернот всегда беспокоился, как бы не взбунтовался его желудок, и его часто прошибало холодным потом…

Иногда на ступеньке помоста, у ног хозяев, сидел и грыз что-нибудь Отто, холостой карлик. Хотя вообще-то он обычно ел за хорошим господским столом, где кормились также начальник кухни Румольт-смелый, чашник Синдальт, постельничий Хунальт, конюх Данкварт, стольник Ортвин Меуский.

В дальнем углу покоя обычно сидел старик-арфист по имени Тассо, который медленно перебирал струны узловатыми пальцами и напевал:

Старый Тассо прищурил белесые глаза на кресло, в котором обычно располагалась королевна Кримхильда. Юной красавицы сегодня на трапезе не было.

Из-за разноцветного готического окна замка раздавалось птичье пение:

КРИМХИЛЬДА

Пробудилась Королевна Кримхильда с тоскливым чувством непоправимости: всего лишь ощущение, как и в тот миг, когда она засыпала, но только внезапное и острое. И, ощущая чье-то присутствие подле своей постели, она ощутила одновременно, что этим присутствием все бесповоротно расстраивалось. Ощущение нахлынуло новой, второй волной, и с нею она переступила порог сознания, зная теперь, что надо ей было бы, лишь рассветет, поспешить к берегу моря, чтобы осознать свой сон. И Кримхильда снова попыталась ускользнуть в спасительную дрему, к своему ангелу, даже надеясь, что, возможно, этот чужой, неотрывный взгляд, который она продолжала чувствовать на себе, вдруг окажется взглядом отлетевшего ангела.

— Господи, помилуй! — прошептала королевна.

И затем она спросила из глубины своего сна:

— Ты — мой рыцарь?

Ответ был невнятен, и голос незнаком.

Что-то вздохнуло в ней.

— Ты не мой рыцарь… Уходи…

— Госпожа, — голос звучал робко, почти просительно. — Госпожа, вас уже ждут… ваша матушка, братья, гости, пожалуйте трапезничать.

— Кто? — словно не расслышав сказанного, спросила Кримхильда. — Кто здесь?