Ознакомительный фрагмент книги. Полная версия доступна на ЛитРес.
Александр Донских РОДОВАЯ ЗЕМЛЯ
1
По окованной льдом Ангаре, по заснеженному великому Московскому тракту, по сугробистым улицам прибрежного села Погожего — по всей многовёрстной приангарской долине беспрерывно и нудно тянул до самого конца марта жалящий хиус, а небо оставалось тяжёлым, провисшим, и казалось, что не бывать завершению этой лютой долгой зимы 1914 года. Однако одним апрельским утром в лицо по обыкновению спозаранок вышедшего на свой просторный дощатый двор Охотникова дохнуло смолистым запахом пригретых солнцем сосен, и он сказал, поднимая обветренное бородатое лицо к чистому небосводу:
— Дождались-таки вёснушку, родимую. Господи, помилуй, — троекратно перекрестился и поклонился Михаил Григорьевич на малиновый восход.
И несколько дней солнце так припекало, что глубокий, но уже губчатый снег стал спешно сходить, оседая и синё темнея. Гремели мутные ручьи, в логу на западном краю Погожего они свивались в быструю пенную реку, которая, сметая на своём пути навалы сушняка и суглинка, врывалась в Ангару и растекалась по её льду жизнерадостным грязевым тестом, словно Ангаре следовало под этим жарким солнцем испечь блин или пирог.
— Припозднилась Ангара — масленица уж минула, — говорили пожилые погожцы, посматривая на развесёлое половодье, ожидающе и томно чернеющие поля и огороды.
— Ничё: блины уплетать завсегда приятно.
Вечером, накануне Великого четверга, Любовь Евстафьевна, чтобы большое скотоводческое хозяйство Охотниковых набиралось сил, стояло ещё крепче, по старинному поверью поставила под образами в горнице свежеиспечённый хлеб с плошкой соли. Всей семьёй помолились, стоя на коленях перед ликом Богоматери.
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного, — своим солидным, но простуженным голосом произнёс Михаил Григорьевич и, расправляя сутулые широкие плечи, поднялся с колен. Все повторили за хозяином молитву и тоже поднялись с пола, застеленного разноцветными домоткаными дорожками.
Тонко, не по-деревенски сложенная восемнадцатилетняя Елена прикрывала губы ладонью, — она улыбалась, нарушая общее торжественное, серьёзное настроение всей семьи. На ней было васильковое в белом горошке платье, утянутое пояском на узкой талии, в длинную русую косу были вплетены розовая и бордовая атласные ленты. От девушки веяло свежестью, задором.
— Ты чиво, егоза? — с притворной взыскательностью спросила облачённая во всё чёрное и туго повязанная большим тёмным платком Любовь Евстафьевна любимицу внучку, слегка подталкивая её из горницы: с глаз Михаила Григорьевича, который строго глянул на дочь.
— Баба, голубушка, а если я поем этого намоленного хлеба — не отобьюсь от нашего дома? — шепнула она в самое ухо Любови Евстафьевны, игриво сверкая глубоко посаженными глазами и проводя распушенным концом косы по носу и губам бабушки.
— Озорница ты наша! Энтот хлеб по кусочкам в Пасху коровам дадим, чтобы они, наши кормилицы, не отбились летом от стада, не заблудились да не сгинули. А ты что, тёлочка у нас?
— Ага, тёлочка, — льнула к бабушке Елена.
Они, минуя двор, вошли в пристрой: любили бабушка и внучка наедине пошептаться. От протопленной, недавно выбеленной печи лениво, ласкающе тянуло теплом. Обе присели на широкие полати, застеленные пуховым матрацем и холщовой накидкой. На стене висела цветастая шёлковая китайка, изображавшая диковинные растения и мужчин с косицами, но с мечами. Елена погладила китайку, в задумчивости опустила белую тонкую руку. Сидела молча, склонив голову. Любовь Евстафьевна смуглыми старческими, но ловкими пальцами скатывала овечью шерсть. Шуршало веретено. На лавке потягивался крупный рыжий кот. На стене мерно тикали красного дерева немецкие часы.
— Что, Ленча, загрустила? Не охота взамуж?
— Не хочу, — твёрдо сказала Елена, поднимая красивую гордую голову.
— Неужто вовсе не люб тебе Семён Орлов?
— Когда сватали, казалось, что люб. А теперь — не знаю.
— Семён — парень ладный, работящий. Слюбитесь, чай.
— А если не слюбимся?
— Дети пойдут — слю-у-у-у-бят. Ишо как слюбят!
— Я хочу сразу любить. Сильно, сильно любить! Чтоб сердце обмирало. Чтоб дух забирало так, будто с горки несусь.
— Ишь чего захотела. Сильно любить, голубушка, можно только Христа. А нам надо друг к дружке так относиться, чтобы Господа не гневить.
Но Елена прервала Любовь Евстафьевну, пристально и строго заглядывая с наклоном головы в её опущенное над рукодельем морщинистое лицо:
— А скажи: ты по любви под венец пошла?
— По любви, а то как же. — Бабушка положила на подол веретено, участливо посмотрела на взволнованную Елену: — Запуталась ты, дева?
— Не знаю, — резко ответила Елена и в её зрачках остро вспыхнуло. — Сердце молчит. Молчит. Молчит. — Она уткнулась лицом в мягкое плечо бабушки.
Вошёл с улицы Охотников-старший — Григорий Васильевич, слегка припадая на пораненную в отрочестве правую ногу. С натугой стягивал, покряхтывая, грязный хромовый сапог.
— Давай, деда, помогу. — Елена стянула с него второй сапог. Он в благодарность потрепал её по затылку.
Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.
Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY
Комментарии к книге «Родовая земля», Александр Сергеевич Донских
Всего 2 комментариев
Радовной И.Ю.
13 май
По железной дороге, как по часам, герои романа сверяют судьбоносные моменты жизни. В новом для сибиряка пути есть что-то могучее, стремительное и надежное. Железная дорога как течение вечной Ангары, как просёлочная дорога, соединяющая деревню с большим миром. Важный разговор на Пасху перед свадьбой состоялся между Еленой и Семёном. «Елена узнала мягкий голос Семёна, прозвучавший за её спиной, и не повернулась, а смотрела на бровку светлеющей за железной дорогой тайги». И позднее от несогласия с женой после свадьбы Семён теряет ощущение себя, теряет чувство пути, железной дороги и Ангары. «Семёну отчего-то стало казаться, что нет на свете ни паровоза с вагонами, ни самой железной дороги, ни Ангары с её широкими чистыми водами, ни гористых лесных цепей, подступающих к правому берегу, ни Погожего с его церковью, избами, огородами, ни односельчан и даже его самого. Одиночество и тоска заледенили его душу. Он не видел ясного пути в жизни». Метафорическое звучание реальности формирует многомерность, глубину художественного текста. Мотив пути в изображении железной дороги с идущими по ней поездами к концу произведения словно сгущается, концентрируется – путь Василия домой имеет ускоренную динамику. Сосредоточенность внимания героя на движении назад, на приближении к дому отражают его главное стремление и мысли. Поэтика дороги транслирует ускорение, тогда как описанные события говорят о трудностях, задержках, иногда, кажется, непреодолимых. «Нескоро добрался до Погожего Василий Охотников. Выстелился его изгибистый, порой петляющий путь в долгие и страшные восемь месяцев. Надо дороги тянуть – а кто-то рельсы разбирает». Вставшие поезда материализуют остановку жизни людей – голод, отсутствие защиты, разлад – тупиковое состояние общества России 1917-го года. «Поезда шли так медленно, так продолжительно простаивали на станциях и в полях, что только лишь на исходе июня Василий перевалил за Урал. То не было угля и дров, то эшелон загоняли в тупик, а локомотив отцепляли, и куда-то он пропадал. Выяснилось, у паровоза треснула колёсная пара, а – ни ремонтников, ни другого паровоза». Голодные, истощенные, больные солдаты отправляются по рельсам пешком. Железная дорога теряет свое назначение доставлять людей и грузы, но она остается ориентиром, указателем пути. И как метафора несёт в романе значение надежности и целеустремленного движения к дому.
Z
12 мар
Произведение
многоплановое, панорамное, эпическое; при этом сама человеческая история,
рассказанная автором, необычайно интересна и не может
не взволновать: любовь и измена, преданность и предательство,
чувство долга и безудержная страсть — сюжет завораживает читателя
буквально с первых страниц и держит в напряжении до самого
финала.
В центре повествования — семья
Охотниковых: несколько поколений сибирских крестьян, крепких, успешных хозяев,
сельской элиты. Автор знакомит нас с героями весной 1914 года, накануне Пасхи. Глобальные мировые потрясения ещё впереди,
до начала 1-й мировой войны несколько месяцев,
однако, семью уже раздирают личные драмы; и приносит разлад в семью
младшее поколение Охотниковых — юные Василий и Елена.
Елена — крестьянская дочь
и выпускница женской гимназии, девушка с пылким характером, мечтающая
о большой любви и яркой, насыщенной жизни, при этом вынуждена, как
ей кажется, прозябать среди реалий крестьянского быта. Она выходит замуж
за прекрасного, но нелюбимого человека; ждёт ребёнка. Неожиданно
в её жизнь врывается мужчина, в котором, как ей кажется,
воплотились все её девичьи мечты. Молодая женщина в смятении мечется между
мечтами и реальностью, между супружеской верностью и роковой
страстью.
Брат Елены Василий
переживает свою личную катастрофу; и катастрофы героев тесно переплетаются
с катастрофой вселенской: война, революция, голод и, как кажется, полное расползание жизни
из берегов.
Прошедшие через горнило испытаний
и потерь, герои находят в себе силы выстоять. Словно блудные дети,
обретают они утерянную веру, возвращаются из «страны далече» к своим
корням — на родину, к своей родной, — родовой, как называет
её автор, — земле как к прибежищу, как к источнику нормальной
жизни. Автор словно даёт героям второй шанс, чтобы они, уже искушённые
и мудрые, заново, с чистого листа выстраивали свои судьбы.
Интересна история создания романа. Около
тридцати лет назад Александр Донских получил возможность ознакомиться
с фондами маленького провинциального музея в Иркутске, где,
по словам автора, «роскошно были представлены 19-й и начало 20-го веков».
«Помню: всюду стопки потёртых папок,
фотоальбомов, вороха пакетов, мешочков, связок, рулонов, коробок, теснящихся
по стенам стендов и чего-то, чего-то ещё
и ещё, старинного, пропылённого, ветхого, самодельного. Всё-всё я дотошливо
перебрал, переворошил, совершенно захваченный новыми для меня сведениями
и свидетельствами, документами и артефактами, текстами
и образами… Эти бумаги-свидетели дивили меня, а порой даже до слёз умиляли», — вспоминает автор.
Он был потрясён открывшимся ему
в документах богатейшим пластом, человеческих судеб, истории, жизни
страны. Соприкосновение с прошлым открыло писателю удивительный мир старой
России, Сибири; через пожелтевшие бумаги начали проступать живые лица людей,
зазвучали голоса, каждый со своей особенной интонацией. Нахлынувший шквал
информации заставил писателя не только по-иному взглянуть на дореволюционную
Россию и людей, её населяющих, но пробудил желание измениться самому,
соответствовать высокой планке исконного русского характера.
«Для меня тогда важнее был не роман,
а желание отчистить свою душу от скверны хандры, уныния,
а голову, мозги — от всевозможных идеологических липучек,
от наростов и копоти моей тогдашней суетной жизни. Мне хотелось стать
лучше, чище, умнее, полезнее для людей. Я понял: важно трудиться душой,
и она непременно засияет, и жить станет легче, когда внутри светло
и просторно. И никакие внешние сумерки, а то и тьма
не будут столь грозны и страшны, как раньше…»
Вот с таким внутренним самоощущением
подошёл автор к началу работы над этим произведением. В диалоги
героев порой попадали фразы и целые куски из музейных писем
и документов, и потому у читателя создаётся редкое ощущение, что
писатель чудесным образом, при помощи машины времени, побывал в том
времени и лично знаком с героями рассказанной в романе истории.