«Полет и капризы гения»

Валентин ПИКУЛЬ

Полет и капризы гения

Москва 1836 года... Жаркое летнее утро.

Елизавета Ивановна открыла двери и всплеснула пухлыми руками, такими плавными, и на каждой ладони - розовая ямочка.

- Ваня, - певуче позвала она мужа, - смотри-ка, гость-то у нас севодни какой приятной.

Из комнат выбежал Иван Дурнов, весь в радости: сам великий маэстро навестил жилище скромного московского живописца.

- Карл Палыч! - воскликнул он. - Дорогой вы наш...

Да, это был он. Короткое сильное туловище с животиком, выпиравшим из-под белого жилета, а руки маленькие и нежные, как у избалованной женщины. Но в пожатии они сильные, эти руки.

- Не ждал, Ванюшка? А я запросто... Не разбудил?

- Да нет, что вы! Мы рано встаем...

Брюллов снял шляпу, волосы золотым венцом распались над его массивною, но прекрасною головой. Он поцеловал руку хозяйке, и юная Елизавета Ивановна, кутаясь в старенький платок, невольно смутилась:

- Карл Палыч, что вы... Я по утрам такая некрасивая бываю, сама себе не нравлюсь.

- Синьора, - ответил Брюллов, - все мы, как правило, всегда некрасивы по утрам. Но вы... Вы даже не знаете, как вы божественны сегодня. Ванюшка, почему ты не напишешь портрета жены?

И этим он окончательно смутил женщину... Дурнов забегал перед создателем "Последнего дня Помпеи", услужливо отворял двери.

- Ваня, - сказала ему жена, - пойду приберу себя малость.

- Нет, нет! - властно удержал ее Брюллов. - Этот платок, поверьте, вам к лицу. Он украшает вашу прелесть.

- Еще бабушкин.

- Это ничего не значит...

Брюллов прошел в гостиную. Сел плотно, как хозяин.

- Ну, что. Ванюшка, стоишь? Давай, хвастай...

Дурнов, краснея, предъявлял свои последние работы:

- Мазочек вот тут не удался. А так-то ничего вроде...

Брюллов недовольно взмахивал короткой рукой:

- Дрянь! Мусор! Выбрось!

Солнечный луч замер на лице юной хозяйки.

Брюллов засопел, будто его обидели.

- Карл Палыч, - снова заробела женщина, - уж вы так на меня севодни смотрите. Право, и неудобно даже... Ведь неприбрана я!

Брюллов молчал, сосредоточенный. Неожиданно крикнул:

- Ванька! Палитру волоки. Ставь холст.

Дурнов одеревенело застыл - в растерянности:

- Зачем?

- Тебя не спрашивают зачем. Ставь, коли велю.

- Мигом.., есть холсток. Для вас.., мигом!

Перед мольбертом Карл Павлович Брюллов не спеша, со вкусом выбрал для себя кисть и стал отбивать ее ворс на ладони.

- Так и сидите, - сказал хозяйке, пронизывая ее взглядом...

Собрались домочадцы, пришли знакомцы из соседних домов по Никитской улице. Стояли в дверях, недвижимые, наблюдали. Имя Брюллова гремело тогда не только в России, но и во всем мире. Как же не повидать великого человека?

- Господи, - переживала, вертясь на стуле, Елизавета Ивановна, - да некрасивая я севодни. Дозвольте хоть приодеться мне!

- Синьора, уже некогда, - отвечал ей Брюллов.

- Лиза, - вступился муж наставительным тоном, - ты гению не перечь. Карл Палыч без тебя лучше все знает...

Стало тихо. Проснулась и зажужжала муха.

- Коли меня не уважаешь, - бубнил Дурнов, - так хоть гения уважь. Или не слыхала, что такое вдохновение?

- Слыхала... Застращал ты меня словом этим.

- Помолчи хоть ты, Ванька, - строго потребовал Брюллов.

В общей тишине щелкала кисть по ладони живописца.

- Вообще-то.., дрянь! - неожиданно произнес маэстро.

- Что, что? - спросил хозяин. - Какая дрянь?

- Дрянь, говорю.., вдохновение - дрянь! Порыв к работе важнее. На одном вдохновении далеко не ускачешь. Гений - это лишь талант, который работает, работает, работает.., пока не сдохнет. Разве не так, Ванюшка? Корпеть надо - тогда получится.

Дурнов вдруг подумал, что гость его, столь знаменитый, берет за погрудный портрет с бар иногда по 10 000 рублей, да еще кривится при этом. Ивану Трофимовичу стало не по себе...

- Между прочим, - пожаловался в потолок, - нуждишка у нас. С хлеба на квас перебиваемся...

Брюллов пасмурно и недовольно глянул на него:

- И я, брат, нуждаюсь.., сильно задолжал на Москве!

Величавым жестом он взялся за палитру.

Дурнов предложил ему уголек для разметки холста:

- Уголек-то.., держите. Вот он.

Брюллов молчал, нацелясь глазом на рдеющую от смущения Елизавету Ивановну. Боясь, что угодил не так, как нужно, Дурнов отбросил уголь и протянул взамен кусок мела:

- Может, мелком фигуру очертите, как и водится?

- Зачем? - спросил Брюллов отвлеченно.

- Все живописцы так-то мудро поступают.

- А я, прости, не мудрец, - отвечал Брюллов.

И вдруг.., о ужас! Кисть его полезла прямо в раствор красного масла. Рука выбросила кисть вперед - и в самом центре девственного холста бутоном пышным расцвела ярчайшая точка.

Никто ничего не понимал, в дверях зашушукались.

- Эй, вы! Потише там... - прикрикнул хозяин.

Брюллов утомленно, словно проделан адский труд, откинулся на спинку стула. Минуты три он с удовольствием любовался этой красной точкой, возникшей посреди холста по его желанию.

- А что же это? - осторожно спросил Дурнов.

- Губы.

- Впервые вижу.

- Дурак! Или губ никогда не видел?

- Да нет, кто ж так делает, чтобы с губ начинать?

- Я так делаю. Могу и с уха начать... Чем плохо?

Елизавета Ивановна чуть привстала со стула:

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY