«Чужое - человеческое»

- А Голубцова-то посадили? - продолжали свою беседу колхозники.

- Сидит. А на суде плакал.

- Сколько же это ему дали?

- Да пять годков подкинули.

- Маловато. Надо бы и больше, чтоб не воровал.

Цыганка вдруг рассмеялась чему-то, смех ее был какой-то ликующий, из самой глубины грудной. Нисколько не смутившись, когда все взглянули на нее с удивлением, она высыпала шелуху семечек в иллюминатор и пошла к трапу. Хватаясь за медные поручни и гибко откинувшись назад всем телом, она поднялась на палубу.

Я стал устраиваться ко сну на лавке, но лежать мне было неудобно, и я снова сел. Летчик, придвинувшись ко мне, сказал извиняющимся голосом:

- Простите меня, товарищ, пожалуйста.

- Да, я вас слушаю.

- У меня к вам маленькая просьба. Не могли бы вы передать записку этой женщине?

- Какой женщине? - не сразу понял я.

- Ну, вот. этой. Я не знаю, к сожалению, как ее зовут. Цыганке. Извините, пожалуйста.

- Отчего ж? Конечно, смогу, - согласился я, немного удивившись. Только почему вы не можете сделать это сами?

Даже в потемках было видно, как летчик зарделся ярким румянцем.

- Извините, но мне. как-то неудобно. Очень!..

Я взял от него записку, свернутую в пакетик, словно аптекарский порошок, и поднялся на палубу. Цыганка курила, стоя у борта, и тихо разговаривала о чем-то сама с собой.

- Вам письмо, - сказал я.

Я передал ей записку. Она спокойно развернула ее, поднесла к лампе и рассмеялась. Я снова поразился тому, как красив и звучен ее ликующий смех.

- Не обучена я читать-то, красавец, - сказала она.

Я несколько растерялся:

- Как же нам быть?

- А ты прочти мне сам, голубь.

Я взял записку летчика и с удивлением прочел: