«Гуляй Волга»

Гуляй

Волга

Роман

Отвага

мед пьет

и

кандалы трет.

1

Заря,

распустив

сияющие

крылья,

взлетела над

темной

степью...

Переблески

зари заиграли

в просторах

ликующего

неба,

расступились

сторожевые

курганы, на

степь

выкатилось налитое

золотым

жаром

тяжелое солнце,

и зеленое

раздолье

дрогнуло в

сверканье

птичьих

высвистов.

Степь

весна

ветер...

По

большому

Раздорскому

шляху, что

пролег меж

Доном и

Волгою, на

горбоносых

ногайских

конях легким

наметом

бежала

казачья ватажка

голов в

полста. Одеты

казаки были

небогато, как

всегда

одевались,

отправляясь

в дальние

походы. На

одном –

смурый

кафтанишко;

на другом,

для ловкости,

безрукавый

зипун; на ином

– татарский

полосатый

халат, из дыр

которого

торчали

клочья ваты;

многие в

холщовых,

заправленных

в штаны

рубашках. За

кушаками –

пистолеты,

широкие – в

ладонь – ножи,

кистени на

перевязях из

пожилины да

кривые –

азиатских

статей –

шашки. За

плечами кое у

кого еще

болтались

луки, но у

многих были

уже и ружья,

кои в ту

давнюю пору

являли собой

диковину на

всю знаемую

Азию и на все

Дикое поле.

День

разыгрывался.

Играла

степь

хороша-прехороша.

Ехали долом,

ехали увалом,

ехали как

плыли:

трава-то стояла

густа да

высока – у

коней и голов

не видать.

В небе,

еле шевеля

крылом,

кружил орел.

За дальним

курганом,

подобен тени,

промелькнул

отбившийся

от стада

олень.

Куземка Злычой

сорвался и,

гикая,

припустился

было за ним,

но скоро

вернулся.

– Ну как,

Куземка, не

догнал? –

окликнул его

чернобородый

казак,

похожий

обликом на

турка.

– Коня

пожалел,

Ярмак

Тимофеич, –

отозвался Злычой

и потрепал

жеребца по

запотелой

шее. – Коня

пожалел, а то

не утек бы,

бес рогатый,

от моего аркана.

[25/26]

– Гуторь...

Не провор ты

малый,

погляжу я...

Прямо промах

парень...

– Я-то?

– Ты-то.

Га-га-га-га-га!..

– Да я,

твоя милость,

позапрошлой

весной на Сагизе-реке

бородатого

орла зрел и

чуть-чуть не

словил...

Такой орлина

богатырский,

на трех дубах

гнездышко

пораскинул...

Еду я

туркменской

степью, по

сторонам

остренько

поглядываю...

Тут сыру-ярью

река

протекла, там

камышовое

болото

повылегло –

место глухое,

место

страшное...

Был

Ярмак не

молод и не

стар – самый

в соку – мастью

черен, будто

в смоле

вываренный, и

здоров,

здоров как

жеребец. Ржал

Ярмак, задрав

голову, –

конь под ним

садился. Из

хвоста ватаги

на голос

атамана

нежным

ржанием отзывалась

кобыла

Победка. В

сдержанной

усмешке

сверкали

зубы казаков.

– Весть

подает...

– Ночь

темна, лошадь

черна,

еду-еду да

пощупаю –

подо мной ли

она?–

рассказывал

Куземка.

Казаки

перемигивались

и жались

поближе к баляснику.

–

Бородатый,

говоришь?

– Ну-ка, ну,

развези!..

Угадав

в голосах

насмешку,

Куземка

замолчал и на

все упросы

товарищей

отмолчался.

Батыжничать

он любил по

ночам у

костра или

при блеске

звезд, а так

был

несловоохотлив.

Пылал и

сверкал над

омертвевшей

степью полдень.

Взъерошенный

перепел

сидел в травах,

раскрыв

горячий клюв.

Приморенные

кони начали

спотыкаться.

У

степного

озерца, в

тени

онемевших от

зноя ясеней,

ватага стала

на привал.

Наспех

похлебали

жиденького

толокна, пожевали

овсяных

лепешек и

провонявшей

лошадиным

потом

вяленой

баранины, –

нарезанное

тонкими

жеребьями

мясо

вялилось под

седлами, – и,

выставив

охраняльщика,

полегли

спать.

Степь

травы

марево

стлалась

над степью

великая

тишина, рассекаемая

порою лишь

клекотом

орла.

Спутанные

кони,

спасаясь от

овода, по уши

заходили в

озеро и,

вздыхая,

скаля зубы,

тянули

теплую

мутноватую

влагу.

Вольно

раскинувшись

по примятой

траве, на разные

лады храпели

казаки.

Жара

мало-помалу

свалила.

Сквозные

светлые тени

ясеней легли

на дорогу,

загустели синеющие

дали, дохнуло

прохладой.

Снова

тронулись

пустынной

степью.

Путь-дорога,

седые

ковыли...

Ехали –

как плыли – в

сумерках.

Ехали и потемну,

слушая

тишину да

крики ночных

птиц. [26/27]

Во всех

звездах

горела ночь.

Ехали

молча.

И снова

поредела

ночная мгла,

степь залило росою,

как дымом.

В лоб

потянуло

свежим

ветром.

Ярмак

привстал на

стременах и,

раздувая на ветер

тонкие

ноздри

горбатого

носа, сказал:

– Ну, якар

мар, Волга!

И не из

одной груди

вылилось

подобное

вздоху

могучее

слово:

– Волга...

Дремавшие

в седлах

гулёбщики

приободрились,

пустили

коней рысью и

загайкали

песню.

Степь

простор

безлюдье...

На

курганах

посвистывали

суслики. В

небе маленькие,

словно жуки,

плавали орлы.

Ветер колыхал

траву, гнал

ковыльную

волну.

Впереди

показались,

выгибая

щетинистые хребты,

нагорья, ныне

они голы, а в

былое время

стояли в крепких

лесах.

– Волга...

По

нагорному

приглубокому

берегу

ватажка

направилась

к устью речки

Камышинки.

На

луговой

стороне в

сочной

зелени трав

сверкали,

тронутые

легкой рябью,

густой синевы

озера;

зеленым

звоном

звенел

подсыхающий

ковыль, и

далеко-о-о

внизу, как

большая

веселая

жизнь, бежала

Волга...

2

Заросшая

папоротником

тропа вывела

Ярмака на

поляну,

нагретую

солнцем, –

малиновым духом

так и обдало

казака.

Увидав в

чащобе ивовые

шалаши и

землянку, он

закричал:

– Гей, гей,

есть ли тут

крещена душа?

Из землянки

вылез до глаз

заросший

седым волосом

старик. Он

был бос, и

наготу его

еле прикрывало

ветхое

рубище.

Из-под

трепещущей

руки долго

вглядывался

в пришельца.

– Али не

узнаешь,

Мартьян

Данилыч,

своего выкормыша?

– не в силах

сдержать

радости, кинулся

к нему Ярмак

и загремел: –

Га-га-га-га-га,

здоров будь,

атаманушка!

– Чую, с