«Евпатий»

Владимир Курносенко

ЕВПАТИЙ

Роман

Легендарный искусник, соколоподобный муж, ты летел, — куда?

Часть первая

Толкаемый в спину

1

Не в силах унять раздражения, она расстегнулась, выложила на колени обе груди и сказала им:

— Видите? Вот груди, которые сосали вы все, о пожиратели материнской утробы! братоубийцы!

*

В год Дракона спросили Великого Ауруха: «Если станешь падать ты, как увядающее дерево, кому прикажешь народ свой, уподобленный развеваемой конопле? Чье имя назовешь из четверых кулюками родившихся сыновей?» Второй по рождению за Джочи — Чагадай поспешил, опережая отца, воспользоваться положением на свою пользу. В народе, мол, поговаривают, и кто знает... А не лучше ли во избежание пересудов, если государь и отец поставит за собою третьего сына — Огодая. «Огодай, — сказал, — у нас великодушен, Огодая бы и наречь». Так лис этот Чагадай, сыпнув соли, напомнил о том, что сын-первенец Джочи-хан, по слухам-то! вовсе не первенец Ауруха и не сын. Отбитая из меркитского плена ханша Бортеучжин — по срокам разрешения от бремени — с чужой начинкою, похоже, воротилась. Ко всему, говорили, черноволосый и черномазый коротышка с кривыми ногами вовсе мало походил ведь на высокого, рыжебородого и зеленоглазого красавца отца!

Помолчав требуемое приличием, Джочи-хан так ответил на выпад брата:

— Даю на отсечение большой палец левой руки, — сказал, — если ты. червивый мангус*, победишь меня хотя бы в пустой стрельбе вверх! — И, опустив к земле клокочущее яростью лицо, присовокупил: — Но да будет на то воля родителя и государя!

* М а н г у с — демоническое существо, способное воплощаться в живую и неживую природу.

И растерявшийся, помрачившийся духом эцэг отложил до срока необходимое к принятию решение.

Минул год, потом ещёи ещё один. При охоте на арбухайских куланов Потрясатель Вселенной упал с лошади и, почувствовав приближение смерти, позвал: «Джочи! Сынок! Где ты? Почему далеко?» Встревоженные столь очевидным пристрастием люди Чагадая, упреждая неугодное распоряжение, заманили Джочи-хана в ловушку и, прикинувшись искателями примирения, отравили его цветами ваточника.

Узнав о кончине старшего сына, каган разорвал на груди дэл и, едва удержавшись от казни вестника, громко рыдал и стенал три дня и ночи. «Глубина замутилась. Дуб завалился. Кто поднимет его назад?»

Чагадай, Огодай и подросший сын Огодая Гуюк-хан наслаждались при дряхлеющем Аурухе плодами своего угодничества, а сын Джочи-хана Бату и его мать с братьями и детьми скрывались в песках Харгамчесит, утоляя голод корнями чжаухасуна, а жажду мочой.

В год Свиньи Потрясатель Вселенной восшествовал на небеса, и курултай, созванный с выдававшей нечистые помышления поспешностью, поднял в каганы третьего сына Ауруха Огодая, выполнив тем якобы явленную в год Дракона волю государя.

Степному орлу не заковылять селезнем. Ощерившему клыки барсу не прикинуться зайцем с жирной спиной! Когда на другой год — год Крысы — раздвигавший западный улус Сэбудей-богатур запросил каганат о помощи, для осуществления её собрали новый курултай. Бату-хан, поставив на кон жизнь, прискакал с братьями в Каракорум из своей пустыни. «Если, — сказал, — Сэбудей-богатур раздвигает завещанный эцэгом улус Джочи, то по каковой причине сын Джочи и его преемник не допускается к оному расширению?!» И даже при понятном желании выслужиться пред новой властью нойонам не достало духу оспорить освященное Ясой* требование.

* Я с а — данный Чингис-ханом свод законов и правил поведения монголов.

По предложенью Чагадая тумены Центра Гуюк-хану были поручены, Западного Джочиева улуса — Бату-хану, а общее руководство «идущих на помощь в Дешт-иКипчак» на внука его — Бури-хана было решено возложить. Бури-хан молод, замолвливал словцо за внука лис Чагадай, зато умён и смел. При опытном вояке Сэбудее хороший джихангир может получиться. — Высказываясь так, лис этот Чагадай был в уверенности, что в боевом походе Гуюк-хану с Бури без труда удастся сщёлкнуть с ворота дэла зловредную вошь.

Не выдавая ни ликованья, ни глубоко спрятанной ярости, Бату-хан выразил курултаю благодарность и наружно почтительное подчинение.

Счастье мужчины в степи, говорят. Счастье Бату-хана в степях Дешт-иКипчак поджидало.

Я закрыл тетрадь, снял очки. Илпатеев, вероятно, следивший за мной не отрываясь, моргнул и опустил глаза.

— Что такое «улус Джочи»? — спросил я, чтобы оттянуть время. — И почему вы называете Чингис-хана то, простите, Ау... — я заглянул в текст, — Аурухом каким-то, то Потрясателем... э... Отчего прямо-то не сказать?

В сжавшихся от напряжения глазах Илпатеева читалось замешательство. Он соображал. Потом он сглотнул слюну, вздохнул и дал разъяснение.

Территория каганата была поделена Чингис-ханом на четыре улуса по числу сыновей. Западный, граничивший с нынешней Восточной Сибирью, достался Джочи-хану. Старший по главной жене сын Джочи Бату-хан наследовал этот улус по закону.

Теперь про Чингис-хана. Оказывается (разъяснил Илпатеев), если называешь кого-то из умерших по имени, то окликаешь его, беспокоишь без надобности. Аэто небезопасно! Монголы до сих пор стараются этого избегать.

— Вы это прочли где-то или...

Илпатеев не ответил.

Беседа, честно говоря, действовала мне на нервы. Наверное, где-нибудь ещё по пути Илпатеев дал себе слово «оттерпеть» всё полагающееся автору, впервые решившему отдать свое «произведение» на чужой суд. Теперь вот он «терпел», слушал через слово, и единственное, что его всерьёз интересовало, был окончательный приговор.

— Все, кто писал о нём, вскоре после публикации расставались с жизнью, Петя! — сказал Илпатеев. — Оттуда у него сюда длинная рука. — И он засмеялся, негромко, слегка отклоняя голову назад.

Это его «Петя» заставило меня приглядеться к нему внимательней. Небольшой, светлоглазый, с некоторой неряшливостью одетый мужчина моих лет. Что ему нужно от меня? Утро горело синим пламенем, ещё чуть-чуть, и я начну злиться по-настоящему, я себя знал.

Илпатеев же стоял уже возле письменного стола и рассматривал портрет Саи-Бабы, на который я поглядываю иногда во время работы.

— Это кто ж такой? Боддисатва какой-нибудь?

Я ответил, что это индийский святой, но что к нашему делу это не относится.

— Так ты буддист, Петя? Или, может, даос? — Его тонкие, капризно изогнутые губы слегка усмехнулись. — «Совершенномудрый не оставляет следов...» Это?

— Ни то, ни другое, — сухо и почти уж грубо сказал я. — А вы... православный? — Я тоже не удержался от иронии.

Не замечая моего тона, он расстегнул пуговку на рубашке и выпростал наружу залоснившийся до багряной черноты деревянный, самодельный, по-видимому, крест. Мы одновременно поглядели на этот крест, а потом друг другу в глаза.

Потом он возвратил его на место, застегнул пуговку и повёл плечами. Где уж, мол, там православный! Так... Куда уж ему. И протянул ладонью вверх небольшую широконькую руку, которая едва заметно дрожала.

Я, тотчас сообразив, вложил в неё бирюзовую тетрадь.

— Мм-м... Прошу прощения... э... — сразу почувствовав себя виноватым, бормотал я.

— Николай! — подсказал Илпатеев. — Можно Коля.

С осторожностью он засунул тетрадь в пакет, с которого с охальным естеством гениальной женщины скалила зубы со щербиной Алла Пугачева. Всем видом он давал понять, что всё в порядке, что весьма благодарен за моё великодушное терпение и отнюдь не нарушит моей гигиенической установки сохранять дистанцию с самозваным автором и т.д. и т.п.

— Ну хорошо! — брякнул вдруг я помимо даже своей воли. — Чем я ещё могу вам... тебе помочь, Николай?

И именно потому, что фраза выражала искреннее участие, прозвучала она удивительно фальшиво.

Илпатеев протяжно, слишком громко как-то вздохнул и не тяжко, не с горя и не с облегчением, а как-то наивно вздохнул, не по правилам.

— Ты в самом деле не помнишь меня, Сапа? — И цвета зимнего неба его глазки всё с тем же простодушием посмотрели в мои.

— Нет! Не помню. — Я пожал плечами. Я действительно не помнил его. И тут от прихлынувшего внезапно раздражения я сделал вполне уже хамский жест — посмотрел на часы.