«Птенцы велосипеда»

Наташа Михлин

Птенцы велосипеда

Птенцы велосипеда

Наташа Михлин

Посвящение:

Л.Л. Я люблю тебя и горжусь тем, что ты называешь меня подругой. Спасибо за доверие, которое я постараюсь оправдать.

– Пресвятой Боже! Эти безумные дети опять намусорили мне на балкон!

Зычный голос разнесся по двору и, отрикошетив от нагретых солнцем стен, выстрелил в небо, пугая голубей.

Виола поглубже зарылась в одеяло, накрывшись с головой. Пусть синьора Риччи считает, что она еще спит, хотя такими криками впору разбудить и мертвого. В приоткрытое окно залетал горячий ветер с терпким запахом растущего на подоконнике розмарина.

Послышался тихий топоток, одеяло взметнулось, и Виолу обняли маленькие теплые руки. Ноа, хихикая, устроилась под боком матери, ее дружок Нико тоже влез на кровать, прячась от вездесущего голоса разгневанной синьоры Риччи.

– Сколько это будет продолжаться?! Я вас спрашиваю!

Виола сгребла детей в охапку, одеяло сползло с носа, на лицо упал жгут летнего света из-за задернутых штор. Она потянулась, Ноа недовольно заворчала, притягивая мать ближе. По простыне шуршал насыпавшийся с босых детских ног песок. Крик на улице продолжался.

– Да сколько же можно орать! – вступил второй партией синьор Лоренцо, проживающий в нижнем этаже напротив. – Хотя бы в воскресенье пощадите мои нервы!

– А кто пощадит мой балкон?! Мои нервы? В четверг эти чертенята сломали цветок, сегодня с утра уже успели набросать сора…

Виола подняла край одеяла, заглянула в образовавшуюся палатку и сурово сдвинула брови. Однако, встретив взгляды двух хохочущих проказников, не выдержала и улыбнулась в ответ. Ноа и Нико зажимали себе рты ладонями, но тоненькие повизгивания все же прорывались наружу.

– О Мадонна, Франческа, вы не в состоянии говорить тише?!..

Прислушиваясь к перепалке, Виола не уловила шагов, поэтому вздрогнула, когда одеяло внезапно вырвалось из рук и упало на стул. Ноа и Нико перестали смеяться, глядя на хмурого заспанного Давида.

– Мама, какого черта? Хоть в одно утро можно выспаться?! – он схватил сестренку за ногу и стащил на пол, потом проделал то же с упирающимся Нико. – Что они опять натворили?

Ноа не успела ответить, как раздался настойчивый стук в дверь. Давид закатил глаза и пошел открывать. Солнце хлынуло в дом, осветив потертые плитки узорного пола.

На пороге, воинственно подбоченившись, стояла синьора Франческа и бледная от волнения Паола – мать Нико. Виола набросила халат и подошла к ним.

– Вы можете, наконец, унять своих негодников? – громыхнула синьора, переводя взгляд с Паолы на Виолу, а потом – на жмущихся к матерям детей. – Не дом, а какой-то скотный двор! – она взмахнула цветастым передником. – Здесь, вообще-то, приличная улица, а вы…

– Что случилось? – спросила Виола у дочери.

Та жалобно свела брови, глянула на друга. Нико храбро выступил вперед.

– Я хотел переправить Ноа утреннее печенье, – дрожащим голосом начал он, – а корзинка перевернулась! И оно упало.

Синьора Риччи возвела очи горе и потрясла руками в немом возмущении. Храбрость Нико стремительно гасла, на глазах выступили слезы. Паола укоризненно покачала головой:

– Сколько раз я просила, Нико, ты большой мальчик, тебе уже шесть…

Это стало последней каплей: мальчик расплакался. Виола вздохнула.

– Синьора Риччи, – вмешался Давид. – Если бы вы позволили им наладить колесики над вашим балконом, то такого бы не случилось! Они натянули их как попало…

– Да что ты! – вскричала синьора, заглушая басисто ревущего Нико. – Позволю я им вешать всякую дрянь на мой балкон! Ноги их там не будет! И так спасу от вас нет!

– Извините… Простите, пожалуйста, – умоляюще сложив руки, Паола обращалась то к разгневанной синьоре, то к Виоле.

Виола бросила взгляд вниз и увидела как синьор Лоренцо картинно разводит руками и садится в свое кресло-качалку. По узкому колодцу дворика поплыл дым трубки, смешиваясь с запахом зелени от многочисленных горшков с цветами.

– Конечно, я поговорю с ними, – почти не слыша слов соседки, кивнула Виола.

Все, наконец, рассосалось. Она заварила себе чашку кофе, сунула в карман сигареты и спустилась вниз. Здесь, у фигурной балюстрады возле апартаментов синьора Лоренцо Виетти, прохлада царила даже в самый жаркий день.

– Стервозная баба, – вздохнул старик, посасывая трубку. – Но то хорошо, что сегодня я ее больше не услышу.

Виола вопросительно подняла бровь и склонилась к его руке с зажигалкой.

– О, вы же знаете, наша синьора любит внимание, – улыбнулся Лоренцо, пряча зажигалку в карман стеганого халата, – Франческа солировала в этом концерте, значит до завтра нам можно отдыхать.

Виола докурила, попрощалась с синьором Лоренцо и поднялась в свою квартиру. Давид распахнул все окна: он любил простор. По комнатам гулял сквозняк, из кухни густо пахло кофе и шоколадом. Ноа сидела на столе, болтая ногами, и посасывала какао, Давид завтракал рядом, уткнувшись в телефон. Виола вынула из-под раковины два полных мусорных кулька, бросила в один из них окурок и снова вышла на улицу. Блекло-голубое полуденное небо пахло горячим асфальтом и цветущими тополями. Спустившись по крутой узкой лестнице, Виола перешла дорогу и остановилась возле мусорных баков у скверика. Только что кончилась Пасха, сверкающие обертки от гигантских шоколадных яиц расцвечивали нутро контейнера веселыми зайчиками.

От заблудившегося на маленькой круглой площади ветра скрипнули пустые качели в центре сквера. Виола обернулась и посмотрела на свой дом. Они жили здесь уже полтора года, надпись «Клименко» на почтовом ящике успела выцвести. Со стороны сквера их двор-колодец выглядел почти кукольным – балконы и ставни теснились, едва не наползая друг на друга, зеленые плети неистребимого вьюна упрямо лезли по стенам к свету. В глаза бросалось цветное белье, которое развешивала Паола, и красные пятна неизменной герани.

Если отойти чуть вбок, к булочной, то можно было увидеть маленькое чердачное окошко, окруженное яркой белой каемкой: там жила студентка, Виола помнила, как та красила это деревянное рассохшееся кружево, едва не вываливаясь из окна.

Каждый балкон и окно отличались друг от друга. Территория синьоры Франчески Риччи – идеально чистый, выскобленный до белизны бетонный парапет с двумя длинными горшками цветов. Сумрачные окна синьора Лоренцо с тяжелыми рыжими шторами. Центр занимала вотчина многодетного семейства Фаллани: кроме ежедневно меняющейся композиции сушащегося белья Паола выставляла на балкон все, что мешало ей передвигаться по дому. Пирамиды цветных коробок венчали корзинки с игрушками, а снаружи балкона блестел тусклой голубизной старый велосипед, которому не нашлось места внутри. Балкон Виолы сбоку прикрывала пластиковая загородка, потому его почти не было видно с улицы. Виола увидела Давида, который, перегнувшись через перила, махнул ей рукой. Она улыбнулась в ответ.

Выходной день не слишком отличался от ее обычного дня в детском саду – дети, крик, раскиданные игрушки и бесконечное «Виола» и «мам». Но ей это нравилось. Давид, одевшись, улизнет гулять вместе с Мартино. Паола и Заро бы выталкивала вслед за братом из дому, но тот предпочитал реальному миру виртуальный. Впрочем, от старших близнецов беспокойства немного, да и Нико мальчик славный и понятливый, если найти к нему подход. А вот маленький Анджело…

Виола забирала на субботу и воскресенье обоих: и Нико – лучшего друга Ноа, и плаксу Анджело, а Паола в эти дни мыла, стирала и готовила. К вечеру, когда солнце спускалось за шпиль музея кино[1], приходила посидеть у Виолы на балконе. Та приучила подругу пить чай – даже показывала, как это делали в дореволюционной России – из блюдец. В тот памятный вечер они перепачкали скатерть и пол сладким чаем и много хохотали. Виоле нравилось слушать заливистый смех Паолы и смотреть, как разглаживаются вечно обеспокоенные складочки на ее лбу.

Паола охотно пробовала новое – и голубцы, и свекольник, а дети Фаллани так вообще трескали все подряд, не глядя. Муж Паолы, Рикардо, напротив, экспериментов не любил, с ужасом взирая на то, как Ноа поливает спагетти кетчупом. Благодаря детям две семьи практически слились, за полтора года Паола стала для Виолы по-настоящему близким человеком. Она даже кое-что знала о прошлом Виолы Клименко. Во всяком случае, достаточно, чтобы понять: Паола не осудит, даже если узнает все. А значит, ее можно назвать настоящим другом.

Ноа и Нико буквально срослись с самого первого дня. Нико учил Ноа южному итальянскому, она его – русскому с подцепленными от матери ивритскими словами. В итоге у детей появился свой диалект, понимать который могли далеко не все, чем проказники очень гордились. Давид с Мартино и Заро познакомились в школе, сначала дичились, но потом все же тесное соседство вкупе с постоянно шныряющими под ногами младшими разбили корочку наигранной незаинтересованности. Виола понимала сына: после частых переездов он опасался строить новые отношения и слишком сильно привязываться. Но отсюда они уже не уедут… Во всяком случае, не в ближайшие несколько лет. Жизнь давно отучила Виолу зарекаться, но теперь ей действительно хотелось тихой, спокойной жизни в кольце стен маленькой площади Ларго Монтебелло[2].