«Право на правду»

Дора Штрамм

Право на правду

— Так значит, вы утверждаете, что врагов у вас нет, госпожа Эрнст?

— Врагов нет, — ответила Мария, стараясь не слишком пялиться на блестящую лысину следователя. Лекарства, которыми ее напичкали в больнице, вытворяли с восприятием странное: голос собеседника барабанил в уши, льющийся из окна солнечный свет резал глаза, воздух в палате казался слишком холодным, несмотря на то, что Мария сама установила температуру на двадцать восемь градусов. И все равно она мерзла и куталась в плед, а вот следователь Гонс, потел, то и дело вытирая салфеткой шею над воротником темно-синей формы. Пропитанная ароматизатором салфетка воняла одуряюще.

— Но вы журналист, может, написали что-то эдакое, а? — следователь подмигнул, веко опустилось и поднялось с тихим шлепком. Мария прикусила губу. — Какой-нибудь острый материал?

— Скорее сняла, а не написала, я ведь оператор… — Она замялась. — Я выпустила серию репортажей о жертвах асфанской оккупации, которую многие сочли неоднозначной, но вряд ли это повод для убийства.

— Асфанская оккупация, да-да. — В животе следователя заурчало, он шумно выдохнул, покивал и набрал что-то на висящем перед ним в воздухе виртуальном экране. Хорошо хоть вторая кровать в палате пустовала. Еще одного человека рядом Мария бы сейчас, наверное, не выдержала.

— Мне кажется, я видел эти репортажи… Верно, видел! — обрадовался следователь, пробежав взглядом по появившимся на экране снимкам. — Очень, очень сильно! Я бы даже сказал… Неоднозначно, да. Моя жена не могла смотреть, но я думаю, люди должны видеть, должны знать правду о жертвах оккупации, и о тех, кто подвергся действию излучателей, как ваша мать. Знаете, все эти разговоры, которые сейчас ведет молодежь, мол, факты искажаются, асфанцы демонизируются, зря мы сопротивлялись и сейчас зря отказываемся принять их помощь, а вот если бы еще тогда позволили им мирно развивать нашу промышленность, вместо того, чтобы воевать, удалось бы избежать таких потерь…

— И уровень жизни был бы выше, не пришлось бы восстанавливать экологию, — подхватила Мария. — Не понимают, что исход был бы один: выкачали ресурсы и улетели грабить другие недавно заселенные планеты, которые пока не могут себя толком защитить.

Но так говорят те, кто родился после оккупации, не голодал, не жил в развалюхе, потому что его дом был разрушен, не помнит тех, кто погиб и как асфанцы вели себя. Я, честно говоря, тоже не помню, мне всего три было, когда их прогнали, но родители рассказывали…

Она замолчала, виновато улыбнувшись. И чего разболталась? Конечно, следователь первый затронул эту тему, но еще немного, и она бы принялась рассказывать о личном: о болезни мамы, которой не стало всего полгода назад, о том, как она начала снимать ее каждый день, когда была совсем маленькой. И как хотела, но уже не могла остановиться, фиксируя все этапы болезни, вплоть до самой смерти. А потом снимала в больнице и других пациентов, брала интервью у тех, кто соглашался говорить о своем состоянии, и смонтировала фильм… После его публикации одни называли Марию героиней, другие — ненормальной. Сама себя героиней она не считала, по поводу ненормальной была не уверена.

— Меня эти разговоры жутко выводят из себя, — продолжал меж тем следователь Гонс, вновь промокнув шею платком. — Если мой сын когда-нибудь скажет нечто подобное, мол, надо позволить асфанцам вернуться, чтобы они помогли нам восстановить ими же разрушенную экономику, я даже не знаю, что сделаю! Столько людей умерло из-за рабского труда, сколько погибло из-за излучателей! У меня самого дед и отец, эх, да что там говорить! — он махнул рукой и Мария едва подавила порыв отшатнуться: движение показалось пугающе резким.

Следователь оглушительно громко прокашлялся, смахнул с экрана снимки — вжу-у-ух! — и сменил тему.

— Значит, вы не замужем и не были, детей нет, братьев и сестер нет? Кто ваш наследник?

— Наследник? Ну, отец вроде как. — Мария потерла виски, стараясь прикрывать руками уши. Может быть, попросить его говорить потише? — Но они с мамой давным-давно в разводе, мы не общаемся. Он владеет небольшим издательством, дела идут неплохо, насколько я знаю. То есть, я хочу сказать, даже если нет, вряд ли моя маленькая квартирка спасет ситуацию.

То, что за сегодняшним происшествием стоит отец, в самом деле казалось ей маловероятным, однако совсем по другой причине. После смерти мамы, Мария решила увидеться с ним, но в ответ услышала лишь сухое: «Соболезную» и «Не звони мне больше, ты не моя дочь». И хотя она тогда, да и до сих пор, была очень зла на отца, вот только до сегодняшнего дня и не думала, что он может желать ей смерти. Да за с чего, скажите на милость? И ни у кого другого нет повода, хотя…

Мария прикусила изнутри щеку. Говорить следователю о том, что пришло ей в голову, не следовало. Это просто безумие какое-то, паранойя! Конечно, стоит ему копнуть чуть глубже, как он сам обнаружит запрос Марии Эрнст по установлению отцовства в генетический банк, а возможно, сумеет получить и копию ответа: «Генетический материал вашего отца на Табете не зарегистрирован».

Генетический банк данных табетцев начали собирать еще первые колонисты, в него вносились все жители без исключения. И хотя возможность ошибки оставалась всегда, повторять анализ и заказывать тест ДНК на национальность Мария не стала. Даже сейчас, спустя двадцать пять лет, многие табетцы ненавидели Асфан. И во время оккупации, и в первые годы после освобождения, тех, кто сотрудничал с захватчиками, выслеживали и бросали в тюрьмы. Причем, занимались этим не только власти, но и так называемые группы «зачистки», состоящие из гражданских добровольцев. Кого-то из арестованных отпустили за недоказанностью, но многие получили пожизненные сроки. Даже мама Марии, Лилия Эрнст, была задержана по подозрению в связи с оккупантами, но позже оправдана. А потомкам асфанцев приходилось несладко до сих пор. На них смотрели косо, им часто отказывали при найме на работу, предпочитая кандидатов-табетцев, не было ни одного случая, чтобы полуасфанец занимал руководящую должность. В таких условиях кому-то вроде Марии, родившемуся во время оккупации, определенно, стоило помалкивать о своих семейных секретах. Если следователь докопается сам, отпираться она не станет, а выдавать информацию, которая может разрушить ее жизнь — нет уж, увольте! Даже несмотря на то, что в обществе после предложения Асфана оказать экономическую помощь разоренной им же когда-то планете, наметился раскол среди старшего поколения, считающего, что асфанцы просто нашли другой способ вернуться за ресурсами, которые не успели выкачать, и поколением молодым, верящим в искреннее желание асфанцев помочь, выставлять себя напоказ Мария не собиралась. Но вдруг кто-то из генетического центра проболтался, выдал конфиденциальную информацию?

— Госпожа Эрнст, вы меня слушаете?

Она встрепенулась.

— Да-да, извините, я что-то задумалась. Это все лекарства, наверное.

— Ничего. А угроз вам не поступало в последнее время? Вообще было что-то странное?

— Более странное, чем лихач, едва не сбивший меня на перекрестке, и скрывшийся с места происшествия? — Мария натянуто улыбнулась. — Послушайте, нет никаких причин, чтобы кто-то мне угрожал. Может, это все-таки случайность? Водитель пьяный или…

— Мы проверим все версии, — пообещал следователь. — Если бы сбившего вас водителя удалось задержать, был бы один вопрос, а так — дело совсем другое.

— А вам не удалось?

Хваленая автоматизированная система дорожной безопасности, введенная в столице несколько лет назад, перехватывала управление мобилем или флаером любого нарушителя, не давая ему скрыться с места аварии. Почти всегда, если только водители не пользовались глушителями, не позволяющими завладеть управлением мобилем или флаером. Глушители нелегально завозились с других планет и стоили баснословных денег. Настоящая головная боль для полиции — ведь ни один сканер не мог обнаружить этот микроприборчик, что невероятно осложняло поиск как перевозчиков, так и тех, кто их использовал.

Следователь строго погрозил Марии пальцем.

— Ничего я вам об этом не скажу, госпожа! Это все тайна следствия.

— Но вы уже сказали! — запротестовала она.

— А использовать эту информацию запрещаю, даже если так.

Мария разочарованно скривилась. Прямой запрет на разглашение затыкал ей рот, надежнее кляпа. Жаль, могла бы подкинуть материал ребятам из отдела происшествий.

— Кстати, вы случаем не используете встроенные камеры? — наклонившись к ней, и вглядываясь ей в глаза, спросил Гонс.

Мария вжалась в подушку.

— Нет — нет! Я против имплантации, это ведь небезопасно для зрения, а искусственные глазные яблоки мне не сильно нравятся. Лучше уж свои.

— Не могу с вами не согласиться. И обычные камеры не использовали?

— Нет, — с сожалением призналась Мария. — Иногда во время работы я использую камеры в сережках, но сегодня я ведь просто шла по улице…

— Эх! Многие, и не обязательно ваши коллеги, держат камеры включенными постоянно, снимая все вокруг себя.

— У меня на личную съемку аллергия с некоторых пор, — пробормотала Мария.

— Э-э-э… ах, да, ваша мать… понимаю. Но иногда это полезно все же, например, очень помогает следствию. Так что вы подумайте, учтите на будущее. А коллегам вашим говорите, сами, мол, были неосторожны: шагнули на дорогу до того, как зеленый загорелся, — добавил Гонс. Заметив, что пострадавшая вот-вот разразится возмущенной тирадой, он поднял руку ладонью к ней: — Только до конца следствия, обещаю, позже вы сможете рассказать все как есть.