«Гибель отложим на завтра. Дилогия»

Марина Аэзида

Гибель отложим на завтра

Дилогия

Часть 1

Гибель отложим на завтра

Смуглый, с давно нечесаными темными волосами и колючим взглядом, он больше походил на пирата со Скалистых Островов, чем на правителя.

— Ты не вовремя! — раздался его резкий голос, стоило Тардину откинуть полог походного шатра.

Да, повелитель явно был не в духе. Но с чего бы? Советник уже собрался с поклоном удалиться, когда кхан, передумав, раздраженно остановил его.

— Подожди. Присядь. Думаю, тебе можно доверить…

— Что-то случилось, мой Кхан?

— Имей терпение.

Тардин прекрасно знал властителя Отерхейна, а потому от него не ускользнула тревожность и смятение последнего. Недобрый, устремленный в очаг взгляд, напряженная фигура — все говорило о том, что произошла какая-то неприятность.

Тардин присел неподалеку и, как велит Придворное Уложение, склонил голову, ожидая, когда кхан соизволит обратиться к нему.

Однако тревожное молчание прервалось не раньше, чем двое стражников втолкнули в шатер человека в рваном тряпье, грубо повалили его на пол и, повинуясь жесту кхана, удалились. Пленник, руки которого были крепко связаны за спиной, попытался подняться. Со второго раза ему это удалось, он выпрямился и с вызовом уставился на правителя.

— Тардин, — кхан указал на раба, — ты видел его прежде?

Тардин уже открыл рот для вопроса, но правитель резко прервал его:

— Ни о чем не спрашивай. Мне просто нужен ответ.

Советник кивнул и, окинув раба изучающим взглядом, подошел к нему ближе, намереваясь рассмотреть внимательнее. Он не понимал, отчего какой-то раб так сильно заинтересовал кхана. Но человек действительно выглядел странно: лохмотья, грязные волосы и кожа — это все как полагается. Вот только слишком высокомерное для раба лицо. Впрочем, и в этом мало удивительного: видимо, он когда-то принадлежал к благородному сословию, не такой уж редкий случай. Но присутствовало еще и нечто почти неуловимое: ненависть во взгляде властителя (к какому-то рабу?) и едва прикрытая насмешка в глазах оборванца. Они оба, казалось, знали то, чего не знал он, Тардин.

Что ж, это он выяснит позднее. А пока — правитель ждет ответа.

— Этот человек явно из благородных. Но не припомню, чтобы я видел его когда-нибудь прежде.

Кхан с облегчением выдохнул, но тут же переспросил:

— Ты уверен?

— Да. Никогда его не видел.

— Что ж, в таком случае…

Речь его прервал насмешливый хохот: смеялся раб. Он посмел смеяться:

— Элимер, твоего верного пса подводит нюх?

— Давай-давай, — зло прервал его кхан, — наговорись на всю оставшуюся жизнь, болтать тебе недолго осталось.

Тардин успел заметить разлившуюся по лицу раба бледность, хотя тот изо всех сил пытался не показать своего страха и даже нашел в себе силы для очередной насмешки:

— Ты даже прикончить меня не сумел. Неумно для Великого Кхана. Не подумай, будто я жажду умереть, мне просто интересно: неужели ты настолько глуп, что не боишься?

— Бояться тебя, ничтожество? Не надейся, — злобно рассмеялся правитель. — Ты уже ничего не успеешь ни сказать, ни сделать.

Мучительная бледность высветлила лицо раба так явственно, что это стало заметно даже в неверном полумраке шатра. Дерганая судорога уродливо перекосила его черты, и раб в гневе бросился на кхана. Неизвестно, на что рассчитывал глупец со связанными за спиной руками: видимо, ненависть и страх лишили его разума. Впрочем, за это он поплатился незамедлительно: одно резкое и быстрое движение Элимера — и вот пленник крепко прижат к полу его коленом.

— Грязный раб! Помни свое место! Оно в пыли. У моих ног.

— Я тебя ненавижу, — прошипел тот.

— Это правильно. Только сильного можно ненавидеть. Слабого возможно лишь презирать. Но ты даже презрения моего не стоишь.

Однако поведение Элимера явно противоречило его же словам. Жгучую ненависть кхана к этому странному рабу Тардин ощущал разве что не кожей.

— Знаешь, — обратился к несчастному Элимер, — я сохраню тебе жизнь. Снова. Очень уж приятно видеть глубину твоего унижения, и я не имею никакого желания избавлять тебя от этой позорной участи. Несколько шрамов на твоей смазливой физиономии и отрезанный язык лишат тебя возможности мне навредить: ты превратишься в жалкого, немого, уродливого раба.

Пленник снова зашипел что-то нечленораздельное.

— Молчать! — кхан схватил беднягу за волосы и сильно ударил его лицом о землю. Тот застонал, и лишь тогда Элимер оставил его в покое и выглянул из шатра.

— Рест, — спокойно окликнул он одного из своих телохранителей, — приведи немого Горта.

Гнев кхана — причины его Тардин так и не понял — наконец-то улегся. Элимер опустился на свое место, вновь устремив взгляд в огонь, больше не обращая внимания на пленника, который пытался подняться с земли, отплевывая изо рта пыль и кровь. Но советник пока избегал о чем-либо спрашивать своего бывшего воспитанника и нынешнего повелителя.

Спустя короткое время в шатер с поклоном вошел немой Горт — палач. Кхан оживился.

— Горт, — обратился он к нему, — слушай меня очень внимательно и запоминай, если не хочешь расстаться с жизнью. Я уверен — тебе знаком этот человек, — Элимер небрежным жестом указал в сторону раба, который на этот раз так и не сумел подняться с пола: отчаяние лишило его последних сил.

Горт нервно кивнул.

— Тогда забудь о том, что ты его знаешь. Ты — немой, но этого недостаточно. Ты должен заставить себя забыть. Это — просто раб без имени. Сейчас ты уведешь его как можно дальше за пределы лагеря. Но будь осторожен: даже в таком состоянии он хитер как Ханке, так что смотри, чтобы не сбежал. Головой отвечаешь. Отрежь ему язык, выколи глаза и изуродуй лицо так, чтобы никто его не узнал, даже я. И не забудь про это… — Элимер постучал себя указательным пальцем по виску, многозначительно поглядывая на палача.

Горт снова склонил голову в знак понимания.

— Это не все, — продолжил Элимер. — Проследи, чтобы он не умер от потери крови или заражения. А когда опасность для жизни минует, приведи ко мне. Я хочу увидеть, каким он станет. Дальнейшей его судьбой займутся уже другие. И учти — об этом никто не должен знать.

Тардин мельком посмотрел на пленника и увидел, как дрожат его губы. Будто он пытается что-то сказать, но язык его не слушается.

Немой Горт крепко ухватил светловолосого юношу под руки и почти потащил к выходу, ибо ноги последнего, так же как и язык, отказывались повиноваться своему хозяину.

Глава 1

В хищной стае может быть лишь один вожак

В наших краях день быстро сгорает, не балует нас солнце. С утра до полудня оно безжалостно иссушает землю, сводит с ума людей и скот, но несколько часов спустя стремительно исчезает. Старики рассказывают: съедает его черный змей, что сидит в глубинах у корней Горы, обхватив ее длинным телом и, до времени, хранит порядок в мире, принимает во чрево души умерших. Но придет последний день, так утверждают старики, у змея отрастут крылья, покинет он свои глубины — и мир рухнет.

Но день этот еще не скоро, пока ничего не меняется, и солнце по-прежнему нас не любит. Когда оно догорает, от жары не остается и следа. Белесая дымка поднимается от земли, вода покрывается корочкой льда, а пожухлая степная трава — изморосью. Да-да, и такое бывает. А потом, днем, снова невыносимый зной. Так и живем. Привыкли. Другое дело, благодатные западные земли — вот где обитают любимцы неба! Хотя и нам жаловаться ни к чему. Велик и богат Отерхейн, несмотря на злое солнце и недобрую ночь.

Да, у нас нет плодородных посевов, как на западе, нет и садов, как на востоке, и зерно с вином мы закупаем у соседей. Зато у нас лучшие кузнецы — прямые потомки Великого Гхарта, что отлил мир во Вселенском Горне. У нас лучшее оружие, руда и выносливые жеребцы, про которых говорят, будто они потомки крылатых коней. Но больше всего славится Отерхейн воинами: нас опасаются соседние народы, зато готовы нанять заморские страны. Наши порой уходят в наемники, но редко: здесь и своих войн хватает. Кхан решил расширить империю, захватить новые земли, поэтому в походах мы бываем часто, и добычи хватает.

Вот и сейчас взяли целую долину, на которой жили остатки диких племен. Кхан решил основать здесь новый город, а потому дикарям пришлось уйти в леса, как когда-то их далеким сородичам.

Задержались мы в долине почти на месяц, с окраин империи сюда свезли мастеров, рабов, заставили трудиться пленных.

А мы лагерем неподалеку от строительства встали. Пора бы уже двинуться обратно, в столицу, засиделись тут, того и гляди воевать разучимся. Скучно. А кхан молчит, не говорит, когда домой отправимся. Но разве кто спросить у него осмелится? Уж больно он лютый, не улыбнется никогда, слова лишнего не скажет.

Эх, быстрее бы до Инзара добраться, сходить в трактир, выпить пива. Да и по женщинам соскучился. Дикарки не в счет, эти посреди ночи и прирезать могут, не чета нашим робким податливым девицам.

Время уже за полночь, мы жмемся поближе к костру, травим обычные байки да бродим туда-сюда от безделья. Ничего скучнее нет, чем стоять на страже лагеря по ночам, да еще и в спокойное время.

Ого! Хоть какое-то разнообразие — немой Горт. Нечасто его увидишь. Выводит из кханова шатра какого-то пленника. Убивать, должно быть, ведет. Что уж говорить, скор наш правитель на расправу.