«И коей мерой меряете. Часть 1. Алька»

И коей мерой меряете

Часть 1. Алька

Ирина Критская

Этой ночью вдруг – от околицы

До калитки, скрипящей звонко

Пробежала босая, в Троицу

Конопатенькая девчонка.

И звенела ведром в погребице —

Молочка пополнее – в кружку.

Мама-мама. А бабка крестится —

Ах, невера! Возьми ж ватрушку

Вяли травы в мешочке латаном,

Застилали полы коврами,

Запах клевера вместе с ладаном

Плыл июньскими вечерами

С медом теплым краюха черного,

Над рекою к ночи туманы…

…Почему же кресты и вОроны

Так всесильны и безымянны,

Почему возвращать бессильны мы,

До последней слезы не веря?

И прощают с небес любимые…

И сужают свой круг потери…

© Ирина Критская, 2021

ISBN 978-5-4493-2365-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Мастер мер

В последнее время, особенно по ночам я часто слышу твой голос, моя родная. И тогда – я не то, что просыпаюсь, я как-то перезагружаюсь, что ли, если выражаться современным языком. И тогда я встречаю Мастера Мер…

Мастер Мер похож на доброго сказочника. У него пышные усы, серые глаза, большие натруженные руки и слегка сутулая спина. На нем безрукавка из неизвестного мне меха и мягкая широкополая шляпа. Я вижу раннее утро, среди громады туманных облаков уже просыпается Солнце, и заросли белых роз покрываются хрустальными капельками. В своей мастерской (или это весовая, скорее) Мастер не спит, он сидит за столом и не спеша допивает из фарфоровой чашки последние глотки чая.

Потом он кряхтя встает, натягивает ажурные нарукавники и подходит к Весам.

Если присмотреться – это даже не весы. Вернее, не совсем весы. Старинный механизм из темного тяжелого металла похож на весы, конечно, но что-то в нем не так.

Одна чаша у весов очень большая, глубокая, точно бабушкин медный таз для варенья. Она начищена до блеска. Вторая же – совсем крошечная, с наперсток, ну, или может быть с кофейную чашечку. Черная, матовая, вылитая из того же металла она упруго подрагивает, пружинит. Но самое чудное в механизме – это раструб. Он из совершенно другого материала, как будто присланного из иного мира. Материал похож на сталь, и раструб зияет своим разинутым блестящим ртом, вызывая изумление, страх и смятение.

– Так, так, так. Ну, ну, ну…

Мастер бережно подкручивает маленький болтик, трогает большую чашу, она, раз качнувшись, останавливается точно напротив маленькой.

– Ну вот, все работает. А это – что еще такое?

Мастер недовольно осматривает раструб. Он запачкан чем-то, субстанция похожа на темный гречишный мед, наполовину разбавленный смолой.

– Опять черной мерой меряли. Ох грехи… грехи.

Начисто протерев раструб мягкой фланелькой, ухмыляясь в пушистые усы, Мастер Мер распахивает дверь весовой. В неё врывается радостный свет, и свежий ветерок, смешанный с розовым ароматом колышет седые пряди, выбившиеся из-под шляпы.

Вот, наконец, первый посетитель. Кто-то большой и почти прозрачный боком протиснулся в дверь весовой, слегка подзастряв в ней. Странно… Такой невесомый, он должен был просочиться, даже пролиться, как вода в оставленную щель. Но нет.

Человек, или, скорее его тень, тащит за собой огромный мешок, набитый разноцветными шарами. Их так много, что мешок не закрывается и пушистые, как пуховые клубки шары выпрыгивают из него, мячиками скачут по гладкому светлому полу Весовой.

Мастер улыбается и, с трудом наклоняясь, помогает собирать рассыпанное.

– Ну! Давай, добрый человек, разгружай уж. Постарался на славу, милый.

Тень, подняв мощными руками мешок, вывалила в большую чашу шары. Они заполнили ее с верхом и не поместились. Он стал заталкивать их, но шары упруго пружинили и никак не хотели слушаться. Мастер достал из сундука короб, и они вместе с тенью, беззлобно поругиваясь, уложили туда все. Короб взгромоздили на весы, и, отдуваясь, выпрямились.

– Ну, давай уж, доставай, не бойся. Вон сколько добра принес, чего тебе страшиться то?

Тень, съежилась, уменьшилась почти наполовину и разжала кулак. В побелевшей от напряжения руке лежал маленький серенький шарик. От него исходил странный запах, то ли серы, то ли аммиака. Осторожно положив его в маленькую чашу, тень зажмурила глаза и не увидела, как весы дрогнули, таз с яркими шарами покачнулся и взмыл вверх, а маленькая чаша, тяжело и неуклонно, потянула стрелку на себя.

И тут, в раструб хлынула жидкость – жуткая, темная, липкая. Она, в одну секунду, покрыла тень толстым слоем, и смыла её куда-то вниз, в открывшийся черный лаз внизу.

– Эх, грехи, грехи…

Мастер Мер вздохнул, и пошел намочить фланелевую тряпочку…

Я не знаю, снилось ли мне это, или я видела все взаправду… Но чувство несправедливости Меры никогда не покидает меня…

Глава 2. Оранжевый шарик

– Ушлаааа. Ушлааааааа… Ушлааааааааааа!

В дырку, образовавшуюся под воротами, между черными от времени, досками и серой, прожаренной на солнце землей смотрит заплаканный зеленый глазик. Кудрявая, рыжая головенка тоже пролезла бы под ворота без труда, но кто-то очень сильный тянет за ножки в обратную сторону, и у малышки пролезть – ну, никак не получается.

Поэтому, она упирается из последних сил, и, стараясь, как можно громче крикнуть, звонко верещит:

Голосок срывается, но звенит. Сонные куры, дремотно ковыряющиеся в пыли на насквозь пронизанной солнцем деревенской улочке пугаются, пырскают крыльями, поднимая серые легкие облачка.

– Ушлааааааа.

Та, что ушла – стройная, черноволосая красотка, облегченно вздохнув, легко пробежала до следующего переулка, оставляя точечные следы от тоненьких каблучков.

– Вот, поросенок! Ни шагу не дает ступить. Всю душу вынула уже.

Каждое утро история повторяется. Молодая мама собирается на работу «хвосты крутить» быкам на ферме (она закончила Ленинградский зоотехнический), а дочурка не отпускает ее ни на шаг, плачет так, что аж захлебывается. Потом крепко вцепляется в мамин подол и кричит звонко и жалобно.

Малышке кажется, что всё это неправильно. Что она просто плохо просит, и если закричать погромче – мама останется. Мама, наконец, поймет, как болит животик, никак не заживающий после перенесённого голода. И как страшно, что снова с неба грянет огонь, погаснет свет и посыплется со стен колючая, как иголки, штукатурка.

Шел 1946 год. В деревеньке под Балашовом маме с дочкой, выбравшимся из Ленинграда, было уже легче, всё горе осталось там, далеко позади. Больше не терзало противное, изматывающее чувство голода, и малышка даже начала капризничать, надувать губки, если её заставляли пить теплое и противное парное молоко.

Тихая река, ласковая, теплая медленно тянула темную воду вдоль обрывистых берегов, поросших ивами и черемухой. На песчаном берегу Аня с малышкой проводили свободное время, пытаясь забыть, отвлечься, больше не вспоминать… А Алька постепенно крепла! Ей уже не надо было вставать на четвереньки, чтобы перелезть через малюсенький холмик песка. Кривые ножки все увереннее несли худенькое тельце, и, через год, в худеньком, но живом и здоровом ребенке не угадывался маленький, лысенький уродец с большим животом.

«Алюська! А ну-ка иди сюда, гадкая девчонка! Ты что, заболеть опять хочешь, что ведь вытворяешь?» – возмущалась Анна, в очередной раз снимая дочку с вишни. «Вот ведь, обезьяна! Куда ты лезешь все время?»

Замурзанное донельзя, в вишневой смоле и соке существо со счастливой мордахой хохотало, отбиваясь от матери. Рубашонку до пупа и трусики оставалось только выбросить, отстирать никакими силами не получалось. Да, в общем, маме это было все равно.

– Алюсь. За травой пошли.

Больше всех малышку обожал дед Иван. Огромный, сильный, но при этом ласковый и добрый, какими редко бывают деревенские мужики, дед души не чаял в крошечной внучке. Алюся тоже любила деда, прижималась к нему нежно, как птенец, мурлыкала что-то ласковое. Иван таял и находил в маленьком личике черты жены. Жену, Пелагею, здоровенную и крепкую казачку, он боготворил до последних дней долгой своей жизни.

Вечером, когда начинало темнеть Алюся пряталась за занавеской и тихонько смотрела, как дед с бабкой отбивают поклоны перед страшной черной иконой, на которой дяденька стоит босыми ногами на облаках. Ей очень нравились дети с крылышками, которые летали над дяденькой. У них были толстые розовые щеки и пухлые пятки. Она даже завидовала им, потому что они жили на нeбе и ели сладкий нектар. Так говорила баба Пелагея, но мама резко обрывала эти разговоры, больно дернув Алю за руку.

– Не забивай ты голову девчонке. Это тут, в деревне можно, а ей в Москве в школу идти, в октябрята вступать, в пионеры. Ляпнет такое – беды не оберешься.

Баба Пелагея истово верила. Слова дочки ранили её, но дело было даже не в ней. Бабке было горько и страшно за внучку, ведь нехристь, беда такая. Но она замолкала. А когда Анны не было, давала Алюське полистать тяжелую мохнатую книгу с большими черными буквами. Там были и красные буквы тоже, но их было меньше, и они походили на красивых червячков. Алюсе всё время хотелось погладить эти красные буковки и выковырять из книжки.

– Алюсяяяя. Пошли, детка моя, золотая. А то роса падёт, сыро будет.