«Немойгик»

Дина Вайа

Немойгик

Счастье – это когда тебя понимают, большое счастье – это когда тебя любят, настоящее счастье – это когда любишь ты.

До… История моего рождения

7 августа. 4 часа утра. Первые лучи солнца пытаются пробиться сквозь горизонт. А на небе пара больших белых облаков. В такой атмосфере родилась девочка с глубокими карими глазами и длинными каштановыми волосами. Диана. И это была я. И во время моего рождения пошел дождь.

Маленькое создание забрали и положили в палату к другим новорожденным. Я была единственной девочкой, родившейся в тот день и в день до.

Такое чувство иногда, что я всё это помню. Что я помню, как впервые дотронулась до груди матери, как женщина в розовом халате положила меня куда-то, как я впервые заплакала. Это странное ощущение…

Моё «весёлое» детство

Через пару дней мы уехали. И меня, маленькое создание со смуглой кожей и большими глазами, впервые взял на руки папа. Он боялся: я казалась ему хрупкой и нежной. Я была ангелом, который может раствориться в воздухе, исчезнуть и никогда не вернуться.

Мне было тепло в кругу этих людей. Мне казалось, что каждый из них меня любит, что каждому я дорога и важна и что для каждого я тот самый маленький ангел…

Но это было недолго.

В то время в семье не было денег. Единственная еда, которая была дома – бульон из кролика – просто вода с разваренными в ней кусочками мяса. Всё остальное продавали.

Родственники не помогали нам. Им было всё равно…

Появилось моё первое воспоминание…

Оно такое тёплое, я не знаю, почему мне запомнился этот свет и позитив в море горя и страданий.

В бабушкином дворе строили новый забор, из ракушки. А я сидела на коленях у папы. Начало или середина июня. Папина огромная рука дотрагивалась до моих пальчиков. А вторая держала за спинку, чтобы я не упала. Солнце светило. Я чувствовала, как лучи и папины руки ласкают меня.

А мама в то время была беременна моим братом.

Я сидела в коляске, пока мама отошла. И я скучала. Я не хотела сидеть. И облокотилась на край коляски. Моё внимание привлек сверкающий на солнце железный штырёк, который торчал из земли. Я больше наклонилась в его сторону. И коляска перевернулась. Маленькое создание ударилось об эту железку и потоки крови хлынули из пары глубоких порезов.

В крови был нос. У меня до сих пор на нём глубокий шрам. И на щеке была пара царапин, которые доходили до губ.

Прибежала мама. Меня умыли, а родители в очередной раз поссорились по странному и, по-моему, пустяковому поводу.

И в то время в моей голове начал появляться какой-то голос. Я умела говорить. И эти слова начинали перемещаться в мои мысли. Это был голос повествователя, он преследовал меня в любой момент моей жизни. Стоило замолчать сознательным, обдуманным рассуждениям, как он вырывался наружу. Он звучал как не мой голос. Глубокий, чёткий, манящий…

И казалось, что говорит это взрослый человек. Не мог сам так рассуждать. В голове рождались образы. И эти образы я видела вокруг себя.

Этот голос появлялся, когда происходил переломный момент или в моей голове рождалась ностальгия. И я знала, что ни у кого такого нет. Меня это пугало. Но мне нравилось это странное явление. Хотя я хотела от него избавиться.

Была середина лета. Мама мыла посуду на уличной скважине во дворе бабушки. Была особая атмосфера. Двадцатисантиметровое ограждение, украшенное морскими камушками, обносило скважину, а внутри ограждения дно устилала глиняная плитка, которая под действием воды истончилась и выглядела шикарно. По левую сторону рос плотный куст, на котором весели черные ягодки.

Левее росла верба. С этим божественным деревом связаны теплые воспоминания… Когда мне было восемь, я с братом решили облагородить двор. И соорудить домик на дереве. Мы раздумывали над этим и решились. И верба была идеальна для этого. Через неделю на её высоких ветвях стояла халабуда из квадратных досок, спинок от старых кроватей и другого барахла, которое мы смогли найти. Это выглядело странно, но мы гордились работой. Лето мы с друзьями проводили там. Прекрасно было вечером и ночью. Со сторону дома сквозь беседку проходили тонкие лучи света, мрак, а около скважины поют лягушки. И мы сидим и говорим о жизни, нашей маленькой и беззаботной, но серьёзно и по-взрослому.

По правую сторону росли цветочки и пара роз. Когда я была маленькой, мне нравилось срывать лепестки и проводить символические обряды. Я сидела и занималась этим. Подошла бабушка, я не придала этому значения. Она схватила меня за руку и за ухо. И начала кричать, что я испортила её розы. Я плакала – она отпустила. Но мне нравилось «портить её цветы» и я не собиралась отказываться. Когда я и брат были чуть-чуть постарше, в бабушкиной клумбе росли высокие желтые и красные цветы. И мы ползали среди них. Тоже, получали. Но было весело!

      Итак. Мама мыла посуду. А мне нечего было делать. Я ходила по двору и услышала разговоры около летней кухни. Там сидела бабушка, дедушка, тётя и мой двоюродный брат. Они обедали. Я подошла к столу. Бабушка нагнулась. Дотронулась до моего плеча и сказала: «Иди мама тебя накормит». Но тогда в нашей семье было плохо с этим, и она это знала… Они кушали, а я сидела на скамейке и смотрела. Периодически кто-то оборачивался и смотрел с жалостью, что ли. Но это зрелище доставляло им больше удовольствия.

Летом родился брат. В доме бабушки к нам относились ужасно. И родители понимали, что нужно съехать. В паре сотен метров оттуда находился старый дом с треснувшей стеной, около него участок со множеством зацементированных дорожек с широкими трещинами, сквозь которые пробивалась трава.

Помню, как впервые вошла туда. По бокам от калитки росли высокие туи, их тень падала на дорожку, а пространство под ними было засыпано миниатюрными шишечками, от которых исходил запах, не сказать, что неприятный, но странный. Засохшая трава стояла всюду, а слева в метре от дома росло пару кустов винограда, который лозами и листьями создавал необычную тень. А дальше росли огромные деревья абрикоса с раскидистыми ветками, такие мощные, что взгляд на них вызывал глубокое уважение и специфическую гордость.

Я побежала и оглянулась влево, на соседнюю дорожку. Там сидел трёхцветный котёнок, с худой мордочкой и большими ушами.И я назвала её Бемби.

Ноябрь. Вечер. В доме темно и холодно. Мама не затопила печь. Она сидела на пороге зала и рубала свиную голову для супа. А я стояла около неё и что-то рассказывала. Братик спал в соседней комнате, дверь туда была закрыта.

Речь моя тогда соответствовала внутреннему голосу. Я переходила в разные стороны от мамы. Мне было скучно.

Дверь на улицу открылась. И наступила тишина. Раздались тяжелые шаги. В дом зашёл папа, и, судя по звуку, он был пьян. В такие моменты мы пытались вести себя аккуратнее, чтобы не спровоцировать его гнев. На кухне-веранде что-то звякнуло и открылась дверь в зал. Мама встала и повернулась в ту сторону. Он начал орать, а мама пыталась его успокоить. Я стояла в сторон и боялась. Но потом страх превратился в нечто иное. И я просто смотрела…

Он кричал сильнее и сильнее. В его правой руке появился нож. Он взмахнул им и женщина упала на колени. Она молила. По её худым щекам побежали соленые реки. Она поднимала сложенные руки к небу. И сотню раз истерическим тоном повторяла: «Прошу, пожалуйста, не надо». А он стоял над ней с поднятым ножом и унижал её, он матерился и даже не замечал, что это вижу я. Тон накалялся. Жесты стали экспрессивней. И нож то поднимался, то опускался, проносясь перед лицом жертвы. А она плакала…

Ещё пару секунд, и он бы сделал это. И я понимала. Мне не было страшно, но я знала, как не допустить трагедии.

Я заплакала. И начала лезть за стол около окна. Мои движения были беспорядочными, но до боли натуральными. Будто мне реально было страшно…

И я привлекла внимание. Он кинул нож на пол. И начал двигаться ко мне, медленно, со словами: «Маленькая моя, не бойся, Дианочка». Я не переставала паниковать. Он пытался дотронуться до меня, но я пыталась всеми силами избегать контакта. Но он начал гладить мою руку. К тому моменту я поверила в истинность своего страха, но вдруг страх пропал.

И в душе наступила тишина. Голос во мне замолчал, как и всё вокруг. Время будто остановилось. Моё дыхание будто остановилось, и всё вокруг обрело ауру спокойствия и теплоты… Ложной теплоты.

Брат стал старше. Мы часто занимались какой-то дичью. И много придумывали.

К тому времени папа не стал лучше. Ни капельки. И чтобы он не прошёл, мы обвязали дом нитками. От одного угла к другому, от одного к другому… Пол, дверные проемы, мебель – нитки были повсюду. И даже трезвый человек бы навернулся, если бы не заметил их.

Мы сидели в детской на кровати. Это была третья комната от входа. Двери были открыты. Мы смотрели в длинный коридор и ждали. Ждали, пока зайдёт папа и упадёт, или ждали, пока зайдёт мама, чтобы предупредить её.

Через некоторое время мы помогли маме пройти до наших кроватей. Она упала на мою кровать и начала плакать. Потом села, я гладила её руку. Но она не переставала плакать. Я обнимала её, но она не переставала плакать…

В детстве в доме была странная атмосфера. Когда мы были одни, только семья, там веяло теплом и уютом. Когда приходил кто-то из ближайших родственников, чувствовалась какая-то раскрепощенность в закрепощенности, по-другому это описать невозможно. Будто твоей душе свободно, а она в клетке, стены давили, а ей хотелось лететь.

Когда приходили друзья родителей, дом наполнялся пошлостью и весельем. В такие моменты родителям было всё равно на нас.