«Квадруполь»

Мистер Гольдман на Вайкики.

Мистер Гольдман любил купаться в море. Проведенная в Сибири юность и воспоминания о Сочи, куда его несколько раз возили в отпуск родители, породили в нем устойчивую тягу к надежной соленой воде. Отчасти в результате физико-математического образования, а отчасти для развлечения, мистер Гольдман все в жизни шутливо классифицировал; в этом контексте удовольствие от погружения в обволакивающую водную среду значилось у него в числе десяти основных удовольствий жизни. Другими в списке были: крепкий кофе с сигаретой, чесание спины китайской палочкой, решение головоломной задачки по математике, слушание “правильной” музыки в нужное время, и, конечно же, холодное пиво (любимым было мексиканское Modelo Negro) в жаркий день или после перепоя накануне. К той же категории относились женщины, но заносить этот вид удовольствия в список мистеру Гольдману было неудобно: феномен был сложнее и содержал “психологию”. В той далекой пьяной и прекрасной студенческой молодости, где его все звали Димкой, доступ к перечисленным удовольствиям был ограничен, поэтому классификация выглядела иной. Тогда доминировало состояние блаженной свободы, достигаемой приемом алкоголя, преимущественно в форме помойного качества водки.

Дмитрий Гольдман, один из директоров недавно успешно проданной компании по производству дешевых солнечных панелей, вышел на просторную лоджию своего номера в отеле Хилтон – Вайкики, Гонолула, Гавайи, плюхнулся в раскидистое полотняное кресло и тупо уставился в океанскую панораму. Его спутница Наташа заканчивала утренний туалет, напевая что-то в неправдоподобно чистой и ароматной ванной комнате, более похожей на греческий зал Эрмитажа, чем на помещение для ухода за телом. Дальнейший маршрут пары предполагал неторопливый обильный завтрак в нижнем холле отеля со столиками между малахитовыми колоннами и выход на оранжево-пятнистый пляж, предназначенный исключительно для обитателей отеля.

Неделя на Вайкики утомила мистера Гольдмана. Купание было прекрасно, все остальное тоже, но привычки бездумного отдыха за всю свою тридцатипятилетнюю жизнь он не выработал, а от непрерывных рассказов красавицы Наташи о нелегких судьбах ее многочисленных московских подруг и обсуждений последних веяний в женской обувной моде давно тошнило. Поначалу он сопровождал ее в послеполуденных набегах на гигантские “шикарные” Гонолульские универмаги, получая удовольствие от плотоядных взглядов загорелых самцов на его спутницу, но постепенно стал отпускать одну, отдыхая от бессмысленного треска, сопровождающего все появления и передвижения женщины. Московская “дама полусвета” Наташа была логическим атрибутом его новой жизни.

Димка не умел быть богатым. Свалившиеся на него миллионы скорее угнетали чем радовали. Необходимая в его положении возня вокруг покупки и обустройства надлежаще большого, надлежаще расположенного и не менее надлежаще обставленного дома, бесконечные приглашения в “клубы”, “гольфы”, нескончаемое жужжание теле – и обычных – маркетеров раздражали неимоверно, а заводить наверняка лживого и угодливого помощника (еще, боже упаси, из числа бывших соотечественников) звучало для него, привыкшего все делать самостоятельно, абсолютно нелепой затеей. В общем, в жизни директора Гольдмана все было, как говорил когда-то Димкин несчастный гениальный друг и коллега Ричард, “сытно, но скучно”. И можно добавить – хлопотно, причем характер хлопот был ему в высшей степени не симпатичен.

На фоне достигнутого благоденствия все чаще привязывались к Димке воспоминания о “квадруполе”, об удивительном трагическом развале их союза, казавшегося таким монолитным, таким надежным, развале, которого никто из них не мог предвидеть даже в самом страшном сне… .Как же так получилось, друзья мои? Как мог я, повидимому наименее одаренный из всех, легковесный шалопай и пьяница Димка, ваш преданный помощник и поклонник, считающий вас полубогами, счастливый от одного только сознания быть в одной команде с вами… .как вышло так, что я выжил, преуспел и сижу на этом очищенном до тошноты пляже, попивая коньячок и поглаживая эту гладкую и вполне терпимую, пока молчит, женщину, хоть все это мне не очень нужно… .а вы, талантливые друзья мои, потерпели крах, сгорели, потеряли вашу науку, ваших женщин, ваши надежды, будущее, вашу жизнь… ? Как это могло случиться… .? Мистер Гольдман хлебнул коньяка, икнул и пошел плескаться в сине-зеленой воде великого океана.

Он учился на физическом факультете недавно открытого, но уже знаменитого университета, каждый день радуясь быть в числе “избранных” и одновременно удивляясь малому своему интересу к основному предмету. Копаясь в себе видел, что математика ему нравится больше и удается лучше, сильнее же всего тянуло к музыке. Абстрактный, далекий от реального мира язык символов – и нот (в сущности тоже символов) – был ближе, интереснее, чем физические эксперименты с движущимися проволочками и отклоняющимися стрелками.

Впрочем возиться с дифференциальными уравнениями было тоже круто; позже он понял, что благодарить за это надо гениев физики, начиная с великого Исаака, которые заключили описание явлений в строгую элегантную математическую форму. Звали его Евгений, и тогда он еще не знал, что через каких-нибудь восемь лет он будет Юджином Новицким, востребованным программистом, совладельцем и президентом американской компании. Будем называть его Юджином и мы.

Он вообще не очень много знал о себе, но видел, что друзья его любят, девушки поглядывают, хохочут над его шутками и восхищаются игрой на фортепьяно, которую он с удовольствием демонстрировал при любом удобном случае. На третьем курсе Юджин, практически забросив занятия физикой, полностью посвятил себя огромному черному роялю – гордости местного Дома Ученых, по десять часов в день отрабатывая прекрасные пассажи одного из концертов Бетховена. Через несколько месяцев, не веря в происходящее, он сыграл выученный в муках концерт великого глухого вместе с самодеятельным, но не вполне безнадежным, оркестром и заслужил аплодисменты, которых он в своей эйфории даже не услышал. Дальнейшие события того дня возвращались к нему во снах и наяву еще много лет спустя.

Настоящих (он не совсем понимал, что этот термин, собственно, означает) близких друзей у него не образовалось, но крутились вокруг симпатичные ребята, с которыми было по-разному хорошо: с одними – поговорить об учебе и препах, с другими – пофилософствовать о науке и музыке (никто не понимал ее так как он), с третьими выпить, побалагурить и поприставать к девушкам с соседних факультетов. В числе последних значился невысокий, плотненький, кудрявый студент, Дмитрий Гольдман, которого все звали Димкой по причине его веселого нрава, неистощимой способности острить и пристрастия к алкогольным посиделкам. К тому же Димка знал немного более трех аккордов на “семиструнке”, и всегда охотно, не имея голоса, но с энтузиазмом, исполнял популярные бардовские песни при полном одобрении компании.

Среди более серьезных приятелей выделялся внешне строгий, высокий и тонкий Ричард, сокращенно Рич – один из лучших студентов на курсе, “корифей”, непрерывно занятый решением задач следующего уровня. Очевидно, по контрасту с миром квантовых объектов, в который Рич был погружен большую часть времени, в оставшиеся часы его тянуло к более простой “человеческой” атмосфере, бездумному смеху, музыке, по-студенчески накрытому столу с гранеными стаканами и бумажными тарелками, другими словами – к Юджину и Димке.

Рич делил комнатку в общежитии еще с одним “избранным”, Саймоном Белкиным, коротко – Саем, личность которого для многих была загадкой по причине его немногословности и странной способности неожиданно отключаться от внешнего мира и надолго уходить в себя, производя при этом замысловатые движения руками и головой. Впрочем, общества Юджина, Ричарда и Димки он вовсе не избегал, покорно следуя за своим соседом по комнате в направлении посиделок, где обычно присутствовал отрешенно улыбаясь и украшая приятельский треп редкими, но, как правило, удачными и подходящими репликами.

Однажды, например, когда Юджин и Димка, уже порядком “воспарившие” после энного количества полу-стаканов, со смехом обсуждали нелогичные до полной необъяснимости действия очередной Юджиновской пассии, отрешенно улыбающийся Сай неожиданно вклинился в диспут и сказал что-то вроде того, что “женщину легче поменять, чем понять”, и это было очень кстати и очень по делу. (Уместно добавить, что вскоре после того диспута Юджин-таки расстался со своей подругой и завел новую.)

Продолжая эту тему, нельзя не отметить удивительную способность Саймона притягивать к себе женщин, не прикладывая к этому, будто бы не очень интересному для него занятию, никаких видимых усилий. Студентки просто липли к нему, провожали его в общежитие, тянулись целоваться и совершенно бескорыстно предлагали себя. Оно, конечно, конкурировать с блестящим красавцем Юджином ему было не под силу, но “такое” Свю и в голову не приходило. Необыкновенная магнетическая сила этого невысокого юноши с отрешенным простоватым, хоть и неглупым, лицом позволяла ему полностью обходить “схему Юджина”, которая предполагала ухаживание, шутки, комплименты, цветы и танцы – в общем, стандартный набор ловеласов.

Под впечатлением истории с красавицей Светой, послужившей явной и безжалостной иллюстрацией упомянутого “магнетизма”, Юджин стал избегать контактов с девушками в присутствии Саймона. История была такова. На предпоследнем курсе, в период напряженной подготовки побега из окончательно опостылевшей зоны физических постулатов в сторону манящего царства музыки, случилось Юджину в своей комнате (ему удалось получить “отдельную”, что в условиях общежития было совсем не просто; но он умел добиваться своего) развлекать и охмурять нескольких симпатичных биологинь, в каковом благородном деле ему ассистировали Сай и Димка.