«Охотник за воспоминаниями»

Виктор Хант

Механические драконы Либриума. Охотник за воспоминаниями

Благодарности:

Автору персонажа Олли – Анастасии Бурдиной

За обложку и иллюстрации – Нисмиане

Немного информации.

Летосчисление в Либриуме ведется от Точки Равновесия.

В "Охотнике за воспоминаниями" – 1021 год от Точки Равновесия.

В Вольных Землях не чеканят собственную монету, а пользуются деньгами своих соседей.

в Сангре – серебряный Форин (Алая Чаша) и филлер (с эскарбункулом), фрегат – золотая монета, равна десяти форинам и ста филлерам.

в Орпейе – Либр (весы)серебро, золотая Корона (на реверсе – корона), равна десяти либрам, ста грифонам(сокращенно гриф)(бронзовая монета с птичьей головой).

В обоих королевствах в ходу также бумажные банкноты.

ГЛАВА 1. Ланс

Он шел пешком так долго, что перестал обращать внимание на всё, кроме дороги у себя под ногами. Бездумно ступал размокшими от бесконечного дождя ботинками по длинным серым плитам Северного тракта. Лужи плевались мутными брызгами, грязно-серое небо сеяло холодную морось, неприветливо темнел по обе стороны дороги лес. Листва казалась серой, сосны – искривленными, больными. Путник сунул руку в карман, нащупывая гладкий холодный кругляш. Пальцы привычно скользнули по серебряной крышке, надавили ребристый выступ. Никакого толку. Кристаллы в хронометре выгорели еще вчера.

Теперь оставалось полагаться только на себя. Это было немного. Он не принадлежал ни к людям Искусства, ни к сословию Имперов, и даже мечты стать человеком Меча оставались пока только мечтами. Промокший насквозь плащ, самодельный арбалет и сгоревший хронометр – вот и все, что у него было.

А еще сумасшедшая настойчивая жажда, жажда увидеть далекие Белые Горы. И еще более безумный страх, гнавший прочь от них по безлюдной дороге. Горы остались далеко на севере. С каждым шагом он все больше отдалялся от окутанных туманом вершин и от блеска орпейской столицы, золотого Аурума, но жар внутри не угасал.

Время от времени путника обгоняли экипажи, пару раз – всадники, однажды ему удалось немного проехать на крестьянской телеге. Почтовая карета промчалась мимо, он даже не пытался ее остановить – платить за проезд было нечем.

Выглядел он потрепанным и измученным. Темные волосы слиплись, скулы заострились от голода – есть не хотел, да и не было с собой ничего, остатки хлеба с вяленым мясом съел еще вчера.

Дождь перестал, тусклый свет стал чуть ярче, и впереди, за плавным изгибом тракта, показались красные остроконечные крыши – Мидлтон! Наконец-то. Путник даже ускорил шаг.

Окраины городка, безлюдные в такую погоду, приняли его в объятия узких улиц с молчаливым безразличием. Здесь был район складов, маленьких лавочек, подозрительных заведений. Но идти в более респектабельные места не спешил. Чем приличнее место, тем дороже еда и ночлег.

На глаза попалась вывеска – огромная маслёнка, неторопливо вращаются шестерни и зубчатые колеса, мигает синими разрядами статического электричества надпись:

"У РЖАВОГО ДЖО"

Мастерская? Может, здесь купят его хронометр?

Высокая железная дверь неожиданно легко распахнулась, пропустила человека в просторное слабо освещенное помещение.

Нет, не мастерская, скорее бар. Обитые полосками металла столешницы и крепкие скамьи, забранные стальной сеткой светильники, повсюду механизмы, переплетение бронзовых труб, гигантский циферблат с восемью стрелками во всю стену. Справа – длинная стойка, в противоположном углу небольшая сцена с механическим клавесином.

И ни души. Путник остановился в нерешительности. С ботинок тут же натекли лужицы, он смущенно переступил в сторону.

– Хотите выпить?

Низкий хрипловатый голос мог бы принадлежать мужчине лет пятидесяти, крепкому, хваткому, много повидавшему на своем веку. Но человеком бармен не был.

– У меня немного выпивки для существ из плоти, но кое-что отыщется, – с легким скрипом согнулись шарниры покрытых медью пальцев и на стойку опустился стакан. – Присаживайтесь, сэр. Плащ можно повесить вон там.

Потрепанный плащ отправился на вешалку, стало видно, что парень очень молод, не старше восемнадцати, среднего роста, худой, глаза ввалились и блестят, как у больного лихорадкой, губы потрескались и запеклись.

Выпивка обожгла горло и он закашлялся.

– Простите…не привык к такому крепкому…Что это? Бренди?

– Яблочный самогон, – бармен плеснул в опустевший стакан еще. – Что вас привело в Мидлтон, молодой человек?

Выпуклые линзы-глаза механоида изучали гостя. Он был очень условно похож на человека, этот бармен. Кубическая голова, узкая щель фонографа вместо рта, мощный корпус-торс, угловатый, в свежих блестящих заплатах поверх старого потемневшего металла.

Юноша нервно сглотнул, сжимая стакан.

– Слышал о мидлтонских рейнджерах.

– Для рейнджера ты хиловат, – бесцеремонно сканируя парня, непринужденно перешел на "ты" бармен. – Недостаток мышечной массы, скелет еще не закончил формирование, и, похоже, великаном тебе не стать. Хроническое недоедание и недосыпание.

Он ссутулился и еще глотнул самогона, прошептал хрипло:

– А вода найдется?

– Э, да у тебя жажда, – проскрежетал механ.

Вместо ответа парень положил на стойку свой хронометр.

– Возьмёте в уплату за выпивку и совет, где найти рейнджеров?

– Упрямец, – одобрительно отозвался механоид.

Ловко подхватил со стойки безжизненный серебряный корпус, подцепил крышку. Черная пыль выгоревших кристаллов взметнулась вверх.

– Как давно у тебя эта вещь?

– Года три. Выменял на каплю драконьей крови.

– Драконья кровь! Где ты ее добыл?

В голосе бармена послышалось что-то вроде удивления. Разве механоиды могут выражать эмоции? Ерунда, от усталости чудится.

– Подстрелил дракона, – неохотно ответил парень. – Так возьмете хронометр? Вещь хорошая, дорогая. Может, почините…

– Его уже не починить, – Ржавый Джо аккуратно закрыл мертвый хронометр. – Но он сгодится для другого. Я бы хотел узнать про дракона. Воспоминания в счет уплаты за выпивку и совет, согласен?

Предложение более чем странное, но определенно выгодное.

– Согласен. Прямо сейчас начинать рассказывать?

– Вербальный способ коммуникации крайне ненадёжен. Теряются интереснейшие детали, нюансы событий, – Ржавый Джо накрыл ладонью хронометр, между пальцами засверкали короткими вспышками электрические разряды. – Я бы хотел получить всю картину. Целиком. Так когда ты подстрелил дракона?

Отвечать не пришлось. Вторая рука механа обхватила кисть, прикосновение шершавого металла оказалось неожиданно осторожным, только немного колючим, а потом в глазах потемнело, кровь застучала в висках, и память будто осветили лучом фонарика, вытаскивая на свет все, что случилось с ним три года назад…

…Солнце так жарило в макушку, что хотелось только одного – нырнуть в густую тень и привалиться спиной к прохладной каменной кладке высокой крепостной стены. Там, внизу, лениво перекатывалась по камушкам узкая речушка, смеялись прачки, визжали ребятишки.

А здесь, на широкой плоской крыше, лишь горячий ветер и язык прилипает к сухому нёбу. Зато обзор великолепен, и каждый камень на равнинной части Пустошей виден как на ладони. Город давно отгородился высокой стеной от этого странного места, и ходить туда, за стену, решались немногие. Мало кто после этого возвращался, слухи про то, что там, в Пустошах, ходили всякие.

Раньше Ланса не занимал ни один из них. До тех пор, пока он не начал видеть сны. Сны были разные, но в них звучало одно и то же слово. Слово тревожило сознание, когда на грани пробуждения Ланс торопливо пытался понять, что означают эти шипящие, текучие звуки. Пока однажды не увидел в учебнике Древней Истории рисунок, копию со старой гравюры – высокие неровные зубцы стен, больше похожих на обломки устремленной в небо скалы. Над ними крылатый силуэт, неясный и едва различимый. И подпись, змеящимся неровным шрифтом: «Иш-Шааль».

Иш-Шааль! Он пробовал это слово на вкус, шептал его, ощущая странный привкус, как от крепкого кофе с пряностями: сладкая горечь и таинственная неизвестность. Он прочитал все, что нашел о нем в учебнике, потом провел еще неделю в библиотеке, роясь в перепечатках старых манускриптов и монографиях знатоков Ранней Эпохи. Мало! Как же мало они знали! Кто обитал в Иш-Шаале? Кем он был построен и для чего? Отчего не разрушился, как все иные замки, некогда стоявшие в Пустошах? Ланс не верил ни одному слову ученых мужей и старых книг.

И с некоторых пор проводил целые дни, лежа здесь, на стене и до боли вглядывался в даль, где в ясную погоду на горизонте проступали острые зубцы древних стен, мало отличимые от очертаний Белых Гор.

Зачем он это делал? Ланс не мог объяснить, но тянуло сюда так, что ни жара, ни жажда, ни городская стража не могли прогнать его. Он научился прятаться, пережидать обход арбалетчиков из гарнизона Северной Башни, и снова возвращался на эту открытую площадку. Дома мать пыталась его лечить – прикладывала к горячему лбу мокрую тряпицу, пахнущую валерианой, поила какими-то травами. Лансу было все равно, он не мог думать ни о чем, кроме пронизанных светом залов, клубящегося под ногами тумана и свиста ветра в ушах – Иш-Шааль…

И когда над головой вдруг разверзлись небеса, и со свистом рассекая воздух, на него обрушилось сверкающее чешуей золотое тело, Ланс понял, чего ждал.

Невероятной красоты крылья распахнулись над ним, открывая истину.