«Кацап»

Михаил Каюрин

Кацап

Ранним летним утром на берег реки Алдан из тайги вышли двое мужчин. Они выглядели усталыми и измученными. Искусанные комарами и мелким гнусом лица опухли и обросли многодневной щетиной.

— Докандыбали, однако, — сказал один из них, черноволосый мужчина лет тридцати. Он был на полголовы выше своего спутника и выглядел покрепче.

Голос его прозвучал вяло и равнодушно, будто мужчина сожалел о том, что они вышли к реке. Сбросив с плеч тощий вещмешок, черноволосый распластался на земле. Второй последовал его примеру.

— Честно говоря, я уж и не наделся выбраться из тайги, — проговорил он, глядя в голубую синеву неба широко открытыми глазами. — Думал, кирдык нам обоим — пойдём волкам на съедение. А ты, Сано, оказался молодцом — хорошо в тайге ориентируешься.

— Рано радоваться, Гриша, — обронил черноволосый. — Из тайги-то мы с тобой выбрались, это факт. Но, чует моё сердце, от хвоста избавиться нам, однако, не удалось — блатные где-то рядом. Клешня — бандит ушлый, не станет отсиживаться на прииске. Грабеж, убийство… надо быть полным идиотом, чтобы дожидаться милиции. Урка с братвой идёт следом за нами, и это однозначно.

Поразмыслив немного, он продолжил:

— Пёхом до Усть-Маи нам ещё топать и топать; блатные по реке могут догнать запросто. Вода на этом участке бежит быстрее пешехода, а на перекатах — тем более.

— Не волнуйся, Кацап, теперь мы точно дочапаем, — твёрдо заверил Григорий. — Нам удалось оторваться от грабителей, и это главное. И в тайге мы не заплутали. Если пялиться в четыре глаза — лодку Клешни можно увидеть издалека. Значит, будет достаточно времени, чтобы снова скрыться в тайге. Доберёмся до Усть-Маи, не сомневайся. С голодухи не подохнем — поблизости должны стоять оленеводы. Якуты — народ гостеприимный, покормят олениной и в дорогу ещё дадут. Да и рыба в Алдане водится, в конце концов.

Александр Кацапов промолчал, потом тяжело поднялся, направился к реке. Вода была кристально чистой. Он зачерпнул целую пригоршню, плеснул себе в лицо, умылся. Потом из пригоршни напился маленькими глотками. Вода была холодной, освежающей. Возвратившись назад, склонился над вещмешком, развязал шнурок, достал задымлённый котелок и небольшой топорик. Вытащив из ножен большой охотничий нож, сказал:

— Пойду нарежу виц, морду излажу. К обеду рыбки наловим, ухи похлебаем, а то неделю жили на подножьем корме, как звери. Брюхо усохло так, что кишки к хребтине прилипли.

— Рыба-то, дура, что ли, в пустую морду лезть? — усомнился Григорий в затее Кацапова. — Для неё приманка требуется. А у нас ни хлеба, ни каши.

— Будет ей и приманка, — с уверенностью проговорил Александр. — Ты лучше костерок разведи, да чаёк сваргань. Для заварки зверобоя нарви. Кишки для начала травяным отваром размочим.

Григорий медленно оторвал от земли своё обессилевшее тело, с трудом поставил себя на ноги. Постояв несколько секунд на месте, будто проверяя ноги на прочность, пошатываясь, направился на поиски сухого валежника.

Противоположный берег Алдана ещё купался в молочном тумане. Гряда чёрных неумытых скал вздымалась высоко вверх и явственно выпирала из этого тумана, скалясь острыми вершинами.

Алдан чем-то напомнил ему родную реку Чусовую.

Кацапов шёл по берегу в поисках заливчика. Ему нужна была тихая заводь с речной травой, куда можно было бы установить морду — плетёную снасть для ловли рыбы в виде конуса с небольшим отверстием в днище, — не опасаясь, что её снесёт бурным течением. Такое место он вскоре отыскал. Это был небольшой, но глубокий уступ в береговой полосе. Поверхность воды казалась недвижимой, на дне хранилась завораживающая тайна. Он постоял некоторое время, вглядываясь в тёмную водяную бездну, надеясь увидеть там сверкнувшее серебро рыбьей чешуи.

«Вот здесь и поставлю» — решил Александр. Не обнаружив присутствия рыбьей стаи, он почему-то был уверен, что сорога, окунь или даже язь в этом отстойнике всё-таки есть.

Пока Кацапов плёл морду, Григорий по его распоряжению занимался поиском приманки. Заострённой под лопату палкой, он разрывал кротовые норы. Ему удалось добыть несколько кротов и наловить с десяток лягушек.

Через пару часов плетёная ловушка из ивовых прутьев была готова. Кацапов порубил кротов и лягушек на мелкие куски и поместил приманку в конусообразное нутро снасти. Вдвоём они отнесли морду к облюбованной заводи и, закрепив её на длинной ветке черёмухи, осторожно опустили на дно омута. Потом вернулись к костру, стали ждать улова.

— Гриш, а что ты будешь делать, когда домой вернёшься? — спросил Кацапов, вглядываясь в извивающиеся языки пламени.

— Во-первых, вначале надо по-умному сбыть золотишко, — после некоторого размышления ответил Григорий. — Чтобы не объегорили какие-нибудь проходимцы. Потом уж буду думать, как распорядиться деньгами и чем заняться.

— И всё-таки?

Григорий на миг задумался, словно взвешивая в уме, стоит ли предавать огласке давнишнее желание, и сказал:

— Мечта у меня есть, Сано, — голос его прозвучал как-то необычно тепло и трогательно. — Избу хочу поставить на берегу Байкала, добротную. А потом привести туда красивую жену. Хохлушку с длинной косой. Я видел такую деваху в Улан-Удэ! Чернобровая, грудастая, кровь с молоком! А как она пела, Сано! У-у! Голос звонкий, искристый. За душу берёт и кровь закипает от страсти!

— Где ж ты такую красавицу найдёшь? — удивился Александр. — В Хохляндию, что ли, за ней поедешь?

— А что? Денег у меня теперь на всё хватит! — хвастливо заявил Григорий. — И дом построю, и лодку куплю, и за хохлушкой съезжу, если в Забайкалье не отыщу.

— А я вот даже ума не приложу, куда потрачу свои деньги, — как-то невесело сообщил Кацапов. — Когда вербовался на прииск, думал, вернусь в деревню, накуплю подарков всем родственникам, а потом помотаюсь по стране, мир посмотрю. А сейчас даже не знаю, чего мне больше хочется: шумной городской жизни или таёжной тишины. Женатиком я уже побывал по дурости.

— Ты был женат? — удивился Григорий.

— Бы-ыл. Матушка моя постаралась, подыскала богатенькую невесту, — усмехнулся Александр. — Остались мы с матерью на мели после смерти отца… Большевики забрали у меня под расписку две лодки, но так и не вернули ни одной. Как жить дальше? Наша семья из поколения в поколение занималась сплавом руды, да леса. А без шитиков — что? Полный крах. Пытался подрабатывать вначале — бараки строил. Потом эта кормушка быстро закончилась. Бараков больше не требовалось. На шее — мать-белоручка, не приспособленная для работы, да брат инвалид. Лошадей и корову продали, жили огородом. Вот мать и надумала женить меня.

— Девка-то, хоть красивая? — поинтересовался Григорий.

— Была бы красавица — на бедняка не позарилась бы.

— Неужто страхилятина какая?

— На лицо-то ещё, куда ни шло — смазливая бабёнка, но уж больно худая. Жердь в стогу сена и та толще, — снова усмехнулся Кацапов, вспомнив бывшую жену.

— Зачем согласился жениться на ней?

— Сам не знаю, — пожал плечами Александр. — Может, потому что доброй она оказалась, послушной. Думал, стерпится, слюбится, не все ведь по любви сходятся. Может, так бы оно и получилось, если бы не одно «но».

— Колдунья, поди, какая-нибудь, — забежал вперёд Григорий с предположением.

— Не-ет, бабья икра в ней мёртвой оказалась. Не завязывались у неё дети почему-то. Сводил к докторам, а они развели руками. А без детей как? Зачем жить с пустышкой, верно?

— И ты развёлся?

— Перед тем, как в армию идти, ушёл я от жены ненаглядной. Богатством её так и не удалось воспользоваться — всё имущество в колхоз ушло. Стала моя Нинка-жердинка обычной колхозницей, палочки зарабатывала в конторской книге, вместо денег, — на лице Кацапова скользнула горькая усмешка и тут же пропала.

— Да, не повезло, — посочувствовал Григорий.

— А я думаю — наоборот, не позволил себя сцапать раньше времени. По мне свобода и независимость лучше всего на свете. Семьёй надо обзаводиться тогда, когда душа сама этого захочет.

— Как узнать, когда эта душа сама захочет? — в раздумье проговорил Григорий, глядя поверх костра куда-то вдаль, на противоположный берег Алдана.

— Тебе же захотелось привести в дом хохлушку?

— Так вот, это и есть зов твоей души. Это она подсказывает тебе, что следует делать.

— А твоя что подсказывает?

— Моя сейчас тревожится отчего-то, Гриша, я чувствую это, — серьёзным тоном сказал Кацапов. — Сердце у меня по-другому начинает толкаться в предчувствии опасности. Внутри организма будто огонь какой-то загорается, горячо становится в груди.

— В пятки сердце не уходит? — рассмеялся Григорий.

— Нет, в пятки оно у меня никогда не уходит — тайга наделила смелостью, а вот опасность я всегда наперед чувствую, — не обращая внимания на подковырку, ответил Александр без улыбки. — Видать, от отца передалось. Он опасность всегда предчувствовал и заранее к ней готовился.

— Ерунда всё это, предрассудки, — после длительной паузы проговорил Григорий. — От недоедания твоё сердце неправильно толкается, от слабости. Вот похлебаем наваристой ухи, наберёмся сил — и всё пройдёт, вот увидишь. Застучит твоё сердце, как часики.

— Поживём — увидим, — сказал Александр. — Только дурное предчувствие меня никогда не подводило.

— Думаешь, Клешня следом идёт?

— Уверен, — сказал Кацапов. — Только преследует он не нас.