«Скучная история или Исповедь бывшего подростка»

Скучная история или Исповедь бывшего подростка

Оливия Стилл

Одно из главных условий счастья человека – это чтобы его любили. И жизнь среднестатистических людей предусмотрена таким образом, что в каждый период кто-то должен их любить. В детстве тебя любят родители, потом на смену им приходят друзья, возлюбленные, потом – собственные дети, внуки. Счастлив тот человек, на жизненном пути которого цепочка любви не обрывается, а тянется непрерывно, от рождения и до смерти. Но так получается не всегда. И не у всех, к сожалению.

Откуда в психологии взялись термины "кризис переходного возраста", "кризис средних лет", "старческий кризис"? Все эти кризисы и есть те самые оборванные места в цепочке любви к человеку. В эти периоды человека никто не любит – отсюда и кризис. В упалой старости понятно – супруг давно в могиле, дети-внуки выросли, у каждого своя жизнь, и бессильный, малоопрятный старик или старуха с кучей болячек им только в тягость, и, втайне от себя и друг от друга, все только и ждут, пока он или она скопытится. Старый человек всё чувствует и от этого становится злым, ворчливым, раздражительным...

А кризис средних лет? То же самое: дети выросли и улетели из гнезда, муж/жена уже давно не любит, а внучат, что по закону жизни должны придти и принять эстафету любви, ещё нет. И вот приходят к человеку депрессия, тоскливое чувство пустоты и отсутствие смысла в жизни.

Но самый, пожалуй, болезненный, самый тяжёлый, самый сокрушающий, что может оставить неизлечимые шрамы в душе и психике на всю оставшуюся жизнь – это кризис подросткового возраста, начинающийся лет в одиннадцать, и кончающийся в шестнадцать-семнадцать или чуть позже (если повезёт) и никогда, если брать самый плохой вариант. Этот тот самый возраст, когда родители и родственники тебя УЖЕ не любят (по крайней мере не так, как раньше, когда ты был милым малышом или малышкой, а не угловатой прыщавой нескладёхой), а лица противоположного пола – ЕЩЁ не любят. Вот почему именно в этом возрасте людям так важно иметь друзей, и этим же объясняется их неодолимая тяга к сплочению в компании – чтобы хоть таким образом заполнить это недостающее звено в цепи любви и признания. А если уж при всём при этом и друзья-сверстники тебя отвергают и не берут никуда в компании – остаётся только намылить верёвку и повеситься. Что некоторые, в принципе, и делают. Но, поскольку на это тоже нужна отвага, которая не у каждого есть, многие просто ломаются, замыкаются в себе, становятся эдакими "людьми в футляре", а проще говоря – задротами, и, бывает, настолько врастают в этот панцирь задротского образа жизни, что уже не вылезают из него до самой смерти. Тем более, современность с её компьютерами отлично этому способствует. Интернет с его соцсетями, форумами, сайтами знакомств и так далее создаёт иллюзию КАК БЫ жизни. Пусть в реальности ты – никому не нужный и не интересный затхлый неудачник или неудачница, зато в Контакте у тебя всегда наготове есть лист КАК БЫ друзей, лайкающих неправдоподобные отфотожопленные фотки КАК БЫ тебя, а на Мамбе всегда найдутся он или она, ссущие тебе в уши о своих КАК БЫ чувствах к твоей персоне, чтобы потом на первом же свидании скуксить разочарованную мину и, сославшись на дела или банальную усталость, слиться по тихой воде через сорок минут.

Если взять ради интереса какой-нибудь один среднестатистический жилой дом городского типа и посмотреть его в разрезе – в трёх из каждых пяти квартир несомненно найдётся такой вот заплесневелый задрот или задротка, сутуло горбящийся у монитора посреди неряшливой обстановки такой же запущенной и грязноватой норы.

А теперь позвольте представиться. Я – задрот, точнее, задротка, хотя мне уже за тридцать. Да-да, одна из тех пыльных и никому не нужных особей, горбящихся перед монитором, о которых писалось выше. Настоящего моего имени давно никто не помнит, да это и не важно. Ибо я уже более трети своей жизни живу под вымышленным.

Что толкнуло меня взять чужое имя, едва достигнув совершеннолетия? Ответ банален: подростковые комплексы, разросшиеся в благодатной для них почве до размеров баобаба. Тогда казалось, что, взяв себе другое имя и поменяв окружение, я тут же стану другим человеком и этим решу все свои проблемы. Поначалу отчасти так и вышло. Но в итоге потом всё вернулось на круги своя. Так что напрасно тётенька в загсе стращала меня тем, что меняя имя, мы берём себе чужую судьбу. Я тогда была согласна взять себе любую другую судьбу, только бы не свою собственную, нисколько не осознавая, что судьба – это характер и привычки, а не имя, фамилия или местожительство. А характер и привычки поменять было куда сложнее.

Ну да ладно, не будем ставить телегу впереди лошади.

Кризис подросткового возраста долбанул меня нехило. Это при том, что никаких эпических трагедий вроде смерти родителей или автокатастрофы с последующей инвалидизацией, которыми любят бравировать в книгах и кино, или недалёкого ума люди в обычной жизни, у меня не было. Но, тем не менее, я чувствовала себя ужасно несчастной. Всё было плохо, и причин для этого находилась масса. А особенно в депрессию повергало чьё-то чужое веселье, когда у кого-то жизнь складывалась лучше, интереснее и т. д. В такие моменты постылым казался весь мир, и моя злоба обрушивалась на ни в чём не повинные вещи, оказавшиеся волею злой судьбы у меня под руками или ногами.

Был конец 1997 года, когда в прокат на российские экраны впервые вышел фильм "Титаник" с Ди Каприо в главной роли. Я тогда училась в седьмом классе, и все девчонки в школе, после просмотра этого фильма, либо рыдали в три ручья, либо приходили в неописуемый экстаз от "лапочки Лео", в которого все были влюблены чуть ли не поголовно.

Я, естественно, в кинотеатр на просмотр фильма не ходила, да и денег не было. У нас в семье вечно ни на что не было денег, и это впоследствии слепило мне на всю жизнь психологию нищей и сделало ужасной скупердяйкой, готовой удавиться за каждую копейку. Ростки будущего скупердяйства проступали во мне уже тогда, в двенадцать лет, когда я пожадничала взять фильм даже в прокате, и просто стала терпеливо ждать, пока он появится на экранах телевидения, чтобы его можно было посмотреть совершенно бесплатно и составить своё мнение о том блокбастере, что так потряс умы моих сверстниц в то время.

И, как это водится, на экраны телевизоров "Титаник" вышел с опозданием чуть ли не на год, когда уже основная волна фанаток Лео схлынула, и восторги по нему уменьшились так раза в три.

Не помню точно, какой это был месяц – то ли ноябрь, то ли февраль. Это была как раз та унылая зимняя пора, когда за окном темень и лежит снег, а новогодних ёлок и рождественских огоньков либо ещё нет, либо уже нет. Ждать особо нечего, и ты впадаешь в меланхолическую спячку медведя в берлоге, сосущего лапу. И вот таким-то унылым днём и села я перед телевизором смотреть этот нашумевший пресловутый "Титаник".

Честно, в Лео я не влюбилась, несмотря на то, что тринадцать лет – это как раз тот самый "возраст фанатизма". Меня он благополучно миновал. Уже тогда я ко всему этому относилась скептически и не понимала, как это можно влюбиться в картинку с обложки или киношного персонажа, а не в живого человека, да ещё и надеяться на то, что у тебя со знаменитой на весь мир звездой ещё что-то вдруг да может быть. Тут в соседа-то влюбишься, и то сомневаешься, что он вообще когда-либо обратит внимание на такую шмокодявку как ты. А то – актёр из Голливуда...

Тем не менее, фильм я просмотрела от и до. Было интересно и захватывающе, если не считать несколько затянутых сцен с кораблекрушением, что заняли чуть ли не две трети сюжета. Но, как только кино закончилось, разъедающее, сосущее чувство чёрной зависти к персонажам, у которых был такой насыщенный и романтичный день на Титанике и горькой обиды на собственную судьбу – блеклую и скучную, как мокрый и грязный снег за окном, в которой ничего, ну ровным счётом ничегошеньки не происходит – накрыло меня с головой. Остаток вечера я провалялась на тахте лицом к стене. А на следующее утро, хмурая и злая, поплелась в школу.

Первым уроком у нас как раз была литература. И разбирали – как сейчас помню – "Первую любовь" Тургенева. Текст произведения, как и всё в школе, я читала вскользь и "на отъебись", но героиня повести Зинаида, около которой пять взрослых солидных мужиков плясали на задних лапках – другим горьким рубцом зависти и обиды врезалась мне в память. Больше всего меня задело то, что Зинаиду ЛЮБИЛИ, а меня нет. Поэтому, когда учительница попросила меня рассказать о характере "тургеневской женщины" – я, нимало не думая о последствиях, угрюмо буркнула:

– Да дура она тупорылая. Пять мужиков вокруг неё танцы танцуют – а ей всё мало, всё ей какого-то рожна подавай. Другим вон вообще и одного-то за всю жизнь не достаётся...

– Ага, как тебе, например, – съязвил мой сосед по парте.

– Титов! – укоризненно шикнула на него учительница и, обращаясь ко мне, произнесла:

– Почему у тебя такой пессимистический взгляд на жизнь, Андреева?

– А с чего ему быть оптимистическому, – злобно пробурчала я.

– Ну, а что? Папа-мама живы? Живы. Руки-ноги есть? Есть. А ты ворчишь, как бабка старая, которой девяносто лет, а не тринадцать...

Я молча села на своё место. Наличие живых мамы и папы, а также целых рук и ног не являлось для меня достаточным аргументом для счастья.