«Огни Святого Эйдана»

Огни Святого Эйдана

Оливия Стилл

В июне на Севере ночей в принципе не бывает. Лишь к полуночи ближе окунёт нежаркое северное солнце свой алый бок в холодные и величавые воды зеркальной Пинеги-реки, растворится с её синей глубине топлёным золотом — и скроется на час-другой, оставляя лишь слабо подсвеченным бледно-голубой купол неба. И замрёт неподвижно река, замрёт тундра по берегам её, замрут мрачные сосны, замрёт прозрачнейший воздух, так что шёпотом что-нибудь скажешь — на сто миль разнесётся. Лишь яростные полчища комаров, почуя тебя, поднимут свой гуд на высоту безмолвия — только они, безусловно, не дадут тебе насладиться этой фантастической в наши дни тишиной и покоем.

— Ой, девки, комары зажрали... Алён, мазь у тебя осталась?

— Не, какое там! Да не помогает она, мазь эта...

— Дак да — мажься-не мажься... Комар уж больно злой в июне-то.

— Вот за это я не люблю походы. Всё бы ничего, дак комары...

— Дак пойдём в палатку-то.

Трое девчат, одетые по-походному в резиновые сапоги и комбинезоны, обмахиваясь ветками от комаров, направились в глубь сосен, где разбита была их палатка. Одна из них, самая молоденькая, на вид лет семнадцати, однако, не спешила уходить, даже несмотря на комаров.

— Алён, ну ты чего?

— Я потом.

— Пошли, завтра своего Славика увидишь. Щас-то дрыхнут они.

Алёна вспыхнула до корней волос. К счастью, в полусумерках белой ночи это не так сильно было заметно...

Кроме вышеописанных трёх девочек, в их компании была ещё четвёртая — на вид старше всех, некрасивая, с коротко обрезанными волосами. Держалась она особняком, говорила мало, и вообще была какая-то странная. Вот и теперь она, как и Алёна, не торопилась идти в палатку. Молча и неподвижно стояла она на берегу реки, и, казалось, застыла сама вместе с соснами и водной гладью, и, похоже было, что даже комары волновали её в эту минуту меньше всего на свете.

— Слушайте, а сколько ей лет? — сказала Ира, одна из подруг Алёны, когда они уже лежали в своей палатке.

— Двадцать пять по-моему.

— На вид все двадцать восемь...

— Или все сорок...

— Она говорит, раньше у неё были длинные волосы, до пояса. А по-моему, врёт. Никогда у неё их не было.

— Дак, конечно, врёт. И про Лондон тоже.

— А она тебе сказала, что там была?

— Прям! Если она там была, то я — испанский лётчик.

— Дак она ж в дурке лежала... Шиза у неё, вы не знали?

— Ха, ну тогда понятно... Тогда она и в Амстердаме побывала, ага.

— И на Марсе, ахаха.

— А ты с ней говорила?

— Да ну её... стрёмная какая-то.

— Её там комары не зажрали?

— Дак поди спроси.

— Пошли вместе.

Три девочки опять вылезли из палатки и направились к берегу, где странная девушка с обрезанными волосами по-прежнему стояла как столб. Она не вздрогнула и даже не обернулась на их шаги.

— Это... слушай, тебя комары не того... не беспокоят? — обратилась к ней одна из подруг.

— Нет, — помолчав, ответила "стрёмная", — Не беспокоят.

— Да ладно...

— А чё им меня беспокоить-то, — неожиданно улыбнулась она, — Кровь у меня ядовитая. Вот они и не пьют её.

Девочки с усмешкой переглянулись между собой — "точно, шиза..."

— А зачем ты обстригла свои длинные волосы? — саркастически заметила вторая, — У тебя же они были до пояса, да? Зачем же было стричь такую красоту?

— Были... До пояса были. Я была очень красивая с ними. Но я обрезала их, чтоб Эйдан не задушил меня...

— Эйдан. Англичанин, который умер...

— И ты его знала? — Алёна едва удерживалась, чтоб не прыснуть смехом.

— Конечно. Я разговаривала с ним, как вот с тобой сейчас.

— По-английски?

— Ну не по-русски же!

— И где ты с ним разговаривала... в Лондоне?

— Нет, не в Лондоне. Ты думаешь, все англичане в Лондоне живут? Не все же русские живут в Москве, верно?

— Ну да, логично... Дак почему он должен был тебя задушить?

— Потому что я была убийца. А он был послан мне в наказание...

Две девочки поспешили ретироваться. Алёна, однако, осталась стоять на месте.

— Слушай... Ты, это, хорошо себя чувствуешь?

Незнакомка слегка усмехнулась.

— Ты хочешь сказать, — последовал ответ, — Не сумасшедшая ли я и адекватно ли воспринимаю реальность? Не бойся — я нормальная. Я не сумасшедшая. Нет.

— Но ведь...

— То что сказали ребята, что я лежала в больнице — да, это правда, — продолжала она, — Врачи подозревали шизофрению, но это было лишь последствие сильнейшего нервного потрясения. Сейчас всё позади.

— Но как же этот Эдам... или как его... ну, англичанин мёртвый...

— Эйдан, — поправила она. — Его звали Эйдан.

И — замолчала...

Весь следующий день был посвящён знаменитым пинежским пещерам. Полдня молодые люди лазили там и ещё полдня проплыли на байдарке вниз по реке. Ночевать остановились в пустой рыбачьей избе, однако и там комары достали, и в итоге решено было, как и вчера, ставить брезентовые палатки.

Девушка с обрезанными волосами в этот день почему-то стала менее замкнута, чем она была до этого. Говорила она по-прежнему мало и по-прежнему не принимала особого участия в общих разговорах, но держалась уже не так обособленно ото всех.

В принципе, из всех в компании хорошо её знал только Слава. Он-то и взял её с ними в поход. Она была его давней подругой — кто-то даже говорил что между ними есть связь несколько иная, чем просто дружба, но на самом деле ничего не было. Хотя, правду молвить, одно время они нравились друг другу, но как-то так вышло, что дальше дружбы дело не пошло. Может быть, не хватило "химии", а может — общности интересов и взглядов на жизнь. Он был качок-бодибилдер, мутил какой-то свой бизнес и даже в планах его было открыть свою качалку. Она же была далека от спорта, много читала и даже писала рассказы, а потом увлеклась английским языком и стала заниматься переводами. Время от времени они общались, хоть и общего было мало. Но потом так получилось, что он подцепил где-то мононуклеоз и это дало осложнение на нервную систему. Он заболел каким-то шизофреническим расстройством и лёг в больницу. Вскоре после этого туда же отправилась и она, только первоисточником её болезни был не мононуклеоз. Первопричины у них были разные, но итоговая проблема была одна. И это их сблизило.

Потом, уже после больницы, он часто наведывался к ней домой. Она жила в коммунальной квартире в деревянном доме на Розы Люксембург — в одной из тех развалюх без удобств, мимо которых люди стараются пройти, не особо думая о тех, кто там живёт. Он приходил к ней, приносил с собой неизменные глазированные сырки — она сползала с дивана, поёживаясь от холода и сырости нетопленной комнаты и, завернувшись в шерстяной плед, шла на прокуренную общую кухню ставить чайник. Потом, не включая свет, разливала кипяток по надтреснутым кружкам, и садилась рядом с ним на диван.

— Не включай, — коротко останавливала она его, когда он, чувствуя какую-то неловкость сидеть с ней впотьмах, невольно порывался зажечь свет.

— Почему тебе так нравится сидеть в темноте? Электричество экономишь? — спрашивал он.

— Да разве в этом дело? Не люблю я свет, вот и всё...

Первый сырок съедали молча. Она не любила сырки, вообще, не любила ничего творожного. Но она была голодна и уметала сырки почти не глядя в темноте, не чувствуя даже вкуса.

В комнату наползала тьма, ютилась по пустым углам. Лишь редкие лучи от фар машин, с рёвом проезжающих по улице за немытым окном, пробегали по потолку да вылинявшим обоям цвета хаки.

— Как ты можешь жить в этой комнате да ещё свет не зажигать? — говорил он, еле заметно вздрагивая, — Это ж пиздануться можно, реально...

— Ну, нам с тобой это уже не грозит по-любому, — усмехалась она, — И так уже дальше ехать некуда...

— Это-то да...

И он, то ли от страха за себя, то ли за неё — придвигался к ней вплотную на диване и обнимал её. Она не возражала. У них было на двоих одно одеяло и они кутались в него, спасаясь от холода нетопленной комнаты. В такие моменты качок и писательница, оба свихнувшиеся — он от мононуклеоза, а она хрен знает от чего — становились единым целым. И он оставался на ночь — вместе было не так жутко проводить ночь в этом склепе.

Они спали вместе, но не в том смысле, что трахались. Нет. Просто спали. Впрочем, однажды под утро с его стороны была попытка. Он попытался поцеловать её взасос. Она не была ни удивлена, ни шокирована. Просто отстранилась и спокойно так спросила, будто спрашивала который сейчас час:

— Ты меня любишь, что ли?

И он, так же спокойно, как будто отвечал "полвторого", ответил:

— Тогда зачем всё это?

— Я живой человек.

— У меня просто выключены все эмоции. Я не чувствую ни боли, ни счастья, ни любви, ни привязанности. Вообще ничего.

— То же самое со мной...

— Это от транквилизаторов, я думаю. Ну, чем пичкали нас в больнице.

— Да, наверное...

— Мне стоит приходить?

И он приходил опять и опять приносил сырки. И опять они пили чай из надтреснутых кружек, сидя рядом на диване под одним одеялом в темноте. И говорили, каждый о своём, не глядя друг другу в глаза.

— В субботу еду в Пинегу, — как-то раз, словно между прочим, объявил он.

— В поход на байдарках. Хочу ещё в пещерах полазить.

— А кто ещё едет?