«Возвышение Коли Ноликова»

Возвышение Коли Ноликова

Глава 1, Ситцево

Реки в городе Ситцево нет. Вернее, была, но потом распалась на цепь озер — Синее, Белое и Венгерку. Почему Венгерка, может пояснить Иван Иванович Рогожкин, местный краевед о семидесяти лет. Днем он ходит по городу с рюкзаком и магнитофоном, собирает предания о старине, а ночью садится за письменный стол и пишет, пишет, пишет, обмакивая чугунную перьевую ручку в хрустальную чернильницу, наполненную фиолетовым.

Этим летом, в июне, получив очередную пенсию, Рогожкин достал из-под кровати заветную банку от варенья и вытряс из нее помятые купюры. С прошлой осени откладывал. Узловатыми, с коричневым крапом руками пересчитал, перемусолил и аккуратно сунул пачкой в кошелек. Тот принял и не крякнул, только припух. А ведь и не скажешь, что в таком может лежать целых двести тугриков.

Взял Рогожкин свой рюкзак, повесил на ремень через плечо магнитофон — старую желтую "Весну", прихватил белую пластмассовую собачку на колесиках и веревочке, да дверь прихлопнул. А жил Иван Иванович в частном доме на Садовой. Там старое пожарное депо рядом, высится над садами обзорная башня. В ней сидит пожарник и смотрит в подзорную трубу.

Рогожкин пошел улицей, чуть пригнувшись и волоча за собой игрушку. Она тихо тарахтела, подскакивала на камешках. От Садовой свернул на Козью, и мимо выгона, огороженного утлым забором, добрался до площади, носящей название Красные Щечки. Здесь были: заплеванный семечковой шелухой автовокзал, рыжее здание почты, похожее на церковь и, между будкой сапожника и одноэтажным жилым домой — анатомическая мастерская. Ее-то дверь и отворил Рогожкин.

Внутри громко тикал круглый зеленый будильник, тяжелый, стальной. Он был на письменном столе вместе с хромированным, отставившим из бока ручку, арифмометром и кипой бумаг. За столом отгораживался вчерашней газетой Евгений Ноликов, мастер. Рогожкин посмотрел на обклеенные цветными плакатами стены. Плакаты изображали людей в разрезе, нервную систему, строение головного мозга и тому подобное. Пахло лекарствами. Рогожкин в кулак откашлялся. Газета зашуршала, показались уставшие глаза, одутловатое бледное лицо.

— Иван Иванович! Наконец собрались? — Ноликов встал из-за стола, спортивно подошел к Рогожкину. Тот отпустил веревочку собачки и протянул Ноликову руку.

— Что делать будем? — спросил Ноликов.

— На что денег хватит. У меня только двести.

— Давайте посмотрим.

Ноликов вынул из кармана связку ключей, отпер металлическую дверь в стене. Оттуда повалил пар. Ноликов дал посетителю ватник.

— А вы сами? — спросил Иван Иванович.

— А я уже привык, не замечаю.

Евгений Николаевич вернулся домой часам к шести. Жил он в доме об одном этаже, с чердаком, по улице Балетной, номер шестнадцать. С балетом улица не имела никакой связи, просто при переименовании бывшего Быдлогонного переулка в улицу имени Дениса Балетного, выдающегося деятеля науки, была допущена досадная описка. Так улица Балетного стала Балетной.

Ноликов вошел во двор и сказал собаке:

Кудлатый пес, выбежавший было из конуры, замер, цепь его черкнула по асфальту и затихла. Ноликов поморщился. Прошел на крыльцо, открыл дверь с отлично смазанными машинным маслом петлями. В широком коридоре принялся переобуваться — одевать сношенные, унылого вида тапки. Он старался распределить вес тела так, чтобы половицы не скрипели. Сын спит — у него чуткий сон.

В коридор вышла жена, Люба, сказала:

— Боря пришел, ждет тебя, денег хочет одолжить.

Боря — это младший брат Евгения Николаевича. У него тоже мастерская, только по реставрации денег. Клиентов к нему обращается мало, вот человек и перебивается с хлеба на воду, случайными заработками. То дровишек кому напилит, то ныряет в яму с нечистотами за ценной, оброненной туда вещью. На все руки мастер.

Евгений ответил жене:

— Я Рогожкину новые уши приделал, он заплатил мне сто пятьдесят.

— Неплохо.

— Так что, дать ему?

Под "ним" разумел брата.

— Да, — кивнула Люба.

Евгений следом за женой вошел в главную комнату — залу. Тут принимали гостей, тут пили с ними чай за круглым, крытым вышитой скатертью столом. На стенах висели фотографии отцов и дедов, матерей и бабушек. Невесть как за обои держались часы в виде домика, с кукушкой. Две гири — тяжелые длинные шишки — свисали с них на цепях. Одна цепь короче.

Из раскрытого окошка слышалось пение садовых птиц. На старом диване сидел Борис и с пеною сока по краям рта грыз зеленое и кислое, до судорог, яблоко. Это его Люба угостила.

— Женя! — стал тянуть руку, чтобы пожать. Евгений протянул свою. Жуя, Борис сразу приступил к делу:

— Понимаешь, ты можешь одолжить мне хотя бы пятьдесят тугриков на неопределенный срок?

Евгений отодвинул стул, сел за стол, медленно полез в нагрудный карман рубахи, за бумажником.

— Мне сегодня как раз заплатили за работу, дали сотню. Рогожкин уши себе менял. Ты сам знаешь, нам до пятнадцатого — кстати приходи, ждем — надо Колю собрать в дорогу, а это меня бьет копеечкой под дых. Сегодня у нас первое. Если до десятого сможешь отдать, даю пятьдесят.

— До десятого я никак не могу отдать.

Евгений сделал грустное лицо и промолчал. Борис догрыз яблоко и посмотрел на кочерыжку. Там темнели семечки. На целый сад хватит, если приложить к этому руку. И пришла в голову идея обогащения. Надо эти семечки сохранить и посадить куда-нибудь в землю. Вырастут саженцы. Он их выкопает и продаст. Но сколько же времени придется ждать? Год, полтора?

Встал Боря из-за стола, сухо попрощался с братом и Любой, пошел к себе домой. Нес кочерыжку с внутренним значением. Решил посадить семечки во дворе. Жил Боря там же, где и работал. Деревянный домик на улице Коловоротной, вход в комнаты с одной стороны улицы, а в мастерскую с другой. Да и мастерская была на самом деле переоборудованным сараем. Для реставрации денег много места не нужно. Есть закуток — вот и ладненько.

Пришел домой, там жена, Надя. Боря, еще когда был холостой, хотел, чтоб жену Надей звали. Так и вышло.

Надя сидела на стуле, подложив под себя шелковую красную подушку, и вязала старушечий чепчик. Ей заказывали, она вязала. Бывало, давали ей нитки. Тогда работа стоила меньше. Надя предпочитала сама покупать нитки, так можно было урвать лишний рупь. Когда Боря появился в комнате, Надя спросила:

— Ну что, дали?

— Не дали.

— Твой брат, знаешь, жмот.

— Знаю, — опустил глаза Боря.

— Ну и что нам делать?

— Не знаю.

Помолчали. Фарфоровая кошка глядела со шкафа зелеными глазами. Надя накинула пару петель, отложила вязание.

— А этот их гонобобель, будущий лауреат, спит?

— Коля спит. Копит силы перед поездкой. А я вот что надумал, Надя. Что, ежели нам заняться саженцами?

— Давай будем потише, — Люба тронула руку мужа. Тот посмотрел на жену:

И отправил в рот насаженный на вилку маринованный грибок. Зажевал. За столом висел дух принятия пищи. Вилки елозили по тарелкам, челюсти двигались, рюмки тонко позванивали. Гостей было немного. Только все свои, человек восемь. Боря — без супруги, она дома осталась, чувствовала себя неважно. На месте Коли за столом — три пустые тарелки, одна в одной. И на верхней крестом положены столовые приборы. Подле — недопитый стакан лимонаду.

— А во сколько у него поезд? — в который раз спросила тетя Фифа. Никто не знал, кому именно она приходится родней.

— В полночь. Как раз успеет еще три часа поспать, — ответила Люба.

— Я хочу тост! — сказал нагрузившийся уже Евгений Ноликов.

Встал Денис Иванович Запечный, рыжий, конопатый человек с гусарскими усами, довольно уже пожилой, но сохранивший молодецкий дух. Запечный был вхож в литературные круги. Именно он распознал в Коле будущего писателя. Запечный поднял только что наполненную рюмку водки, посмотрел сквозь нее на люстру, затем окинул взглядом гостей:

— Сегодня нам и грустно, и радостно. Грустно потому, что Николай покидает отчий дом, а значит и нас с вами, и вместо живого общения с ним, нам придется довольствоваться письмами и редкими — да, редкими, молодость, что поделать — телефонными звонками! Мы не знаем, что ждет его там, в столице, каким ребром повернется к Николаю судьба. Но вместе с тем наши сердца переполняет искренняя радость за то, что он, подобно ракете, вырывается из притяжения планеты под названием Ситцево — и по неумолимой траектории движется в Княжие Бары, где вступит в схватку с тамошней литературной братией, приобретет много друзей, еще более — врагов, и наконец победит их всех, потому что меч его таланта выкован, закален и отточен. Буду говорить совершенно прямо — мне, ветерану литературного труда, нравится, как пишет Николай. Да. Возьмем последний его роман, "И будет буря". Как богата палитра Николая при описании страданий главного героя! "Виски Джона будто сжались тисками". "Боль обручем сдавила его голову". "Ледяные пальцы страха сжали его горло, он закричал". А как поэтичен и вместе с тем конкретен Николай в описаниях природы. "В небе засияла семицветная радуга". Точнее нельзя написать, просто нельзя! Николай работал пока в жанре жесткой научной фантастики. Что же, он достиг на этом поприще немалых успехов. Остается лишь пожелать Николаю открыть для нас жанр фантастики сказочной, героической!

И опрокинул рюмку. Все принялись чокаться, встречаясь глазами.

— Спасибо, спасибо вам, Денис Иванович, — сказал Евгений, — Если бы не ваша духовная поддержка, Николай пошел бы совсем другим путем. Вы помогли нашему сыну найти себя, свое призвание.