«Платочек»

Итта Элиман

Платочек

У Вакулы в кармане завалялся золотой пятак. Не Бог весть какое богатство, но Вакуле очень даже на руку. Хоромы новые не купишь, однако здоровье поправить можно, и не только здоровье.

Вакула поначалу гадал, откуда этот пятак взялся, а как дырку в свободного покроя рубахе обнаружил — успокоился. Мало ли, бывает. Иной раз чудеса случаются, правда, все реже и реже. И пусть. Радости с них мало. Вот как соседу — мельнику, уважаемому троллю и в летах — упала с неба подкова золотая, ну может и не золотая, но непременно с неба. Повесил он ее на радостях при входе на мельницу да сам башкой бугристой зацепил. Сковырнулась, вестимо. Отбила ему седьмой палец, он потом еще с месяц в таверне обрубком хвастал. Так что — леший с ними, с чудесами.

Была у Вакулы кручина, настоящая, мужская. До баб был охоч и ловок, и бабы его уважали. А что? Ладный, гладкий, усы в разные стороны, один глаз зеленый, и другой, между прочим, — тоже. И так Вакула удально обходился по части слабого пола, что и не заметил, как в острый капкан шагнул. Не вздохнуть ему бедному, не охнуть. Одна голубка Веронья в его молодецкой груди лихой распоряжается, душу мучит!

Вот зазвал ее давеча в лес о цветочках да майских ласточках поговорить. Шли-ворковали до самого родника Зеленого, того, что с прошлого лета мостиком окольцевали. На том злополучном мостике и сунулся Вакула обжиматься. Прихватил за плотную талию покрепче и как притянет к себе, руки на бедра и ну мять. Тут и получил! Крепко посторонила его Веронья и молвила, белыми зубками сверкая и черными глазами смеясь.

«Запомни, мол, так просто моей красоты девичьей тебе не видать! Принеси, говорит, ты мне, Вакула, платочек наговоренный, что у гномов одних сторговать возможно! Тогда и потолкуем о ягодках и о вечерней росе во полях».

Махнула косой, расхохоталась, и только ее и видели, — упорхнула птичка желанная из самых вот этих мозолистых рук.

Прямо скажем — неудачно вышло. Затосковал Вакула в кручину. По-первому, конечно, напился и до самой зорьки комаров у реки гонял, а как проснулся — тут и обнаружил в кармане золотой пятак.

Служил Вакула у кузнеца на самой окраине Хмельного угодья, и метил, между прочим, в старшие мастера. А кузнец, тот тоже из гномов пришлых, из тех, что после войны к людям подались, и, конечно, не прогадали. Платили за гномье дело щедро, даже более чем. Гномов в Угодье водилось всего с десяток, все в основном семейные, тихие. Ну, иной раз на Купалу секирами в таверне помашут, да и то — для красоты, не для делу. Впрочем, был случай: весной дым пошел из-за горы, в которой после войны гномы засели и накрепко заперлись, изнутри дверь подперев.

Всполошился народ, к местным гномам ринулся. Говорите, мол, что там замышляется?! Ничего не сказали гномы, только секиры у дверей выставили. Гордый народ и не трусливый, а что до денег охоч, так это и неплохо вовсе.

Гора, конечно, подымила-подымила да и успокоилась. Кто там что жег — ведьма знает! Может, гномы по весне портки свои грязные пожгли, или проще того — мусор с зимы в кучу сгребли и вон из горы выволокли, чтоб у себя ароматы не распространять. Однако с той поры местным гномам, на всякий случай, уважение и почет оказывать стали, так что зажили они еще краше прежнего. Впрочем, и не кичились вовсе, за совет и за ремесло свое мудреное брали прежней монетой.

Среди прочих особо шустрым и деловым слыл некий Дари-Те. Поселился он в Угодье в числе первых, будучи еще пустолицым юношей. С тех пор не одна дюжина лет минула, а он по-прежнему в холостяках числился и бороды в пояс не заправлял. Оттого и пошли слухи о нем, что колдун, мол, потому и травник знатный.

Подумал Вакула, в реке умылся и пошел к Дари-Те о кручине своей совет просить!

Шел он вдоль околицы, вертел в кармане золотой да о Веронье-красавице думал. Можно и жениться, коли так… Очень даже неплохо. Дом справить, да так, по-мелочи, — в легкую! А если старшего получит, так и коровенку купить сложится. Только вот платок…

Что в том платке особенного, Веронья не говаривала. Одно только и сказала — добудь, мол, — поясок и скину! У Вакулы аж челюсти сводило от этой мысли и чихать хотелось, точно с перцу. По всему требовалось немедля платок добыть. И, конечно, пятаком золотым с добродетелем расплатиться!

— Ей, чернобровый, чего голову повесил!? — девицы ему через улицу кричат. А он и не слышит вовсе, идет, думает…

— Вакула! — пуще того голубки заливаются. — Да уж не заболел ли?!

Заболел, милые, заболел! Подвело его сердце глупое. И поделом.

Дари-Те расположился за углом, что от главной улицы, где башмачник, — ровно напротив. Ох и вещей у него во дворе было, тьмущая тьма! И все в основном по столярному делу. Тут и коряги дивно заплетенные, и скамьи кособокие, и трости да посохи и даже лешачьи морды из трухлявых пней вытесанные, да так натурально, что Вакула, хоть и неробок был, аж вздрогнул с неожиданности.

Затем плюнул и в дверь стучать принялся.

Дари-Те выслушал пикантные страдания не улыбнувшись. Молча подливал гостю чай, но и на часы не глядел, смотрел в пол, и бороду на пуговицу от манжетки накручивал. А как Вакула про платок заговоренный речь повел, тут пуговица отлетела да по дощатому полу в самую мышкину нору покатилась.

— А что за наговор на платке, знаешь?! — провожая взглядом пуговицу, перебил Вакулу гном.

— Неа… — помотал головой Вакула. — А надо?

— Ну не надо, так не надо! Зазнобе твоей лучше знать! — Дари-Те встал, по коленкам себя хлопнул, и колпак с гвоздя снял. — Пойдем!

— Куда это?! — удивился Вакула, однако чашку отставил и с рубахи крошки отряхнул.

— За платком, конечно. Только скоро пойдем, путь-то неблизкий, а к вечеру у меня клиент важный!

Шли долго и, в основном, молча. За мельницей Вакула начал оглядываться, дорогу примечать. От мосточка до березки, от дуба до липки, от заячьей норы до кукушечьего гнезда пустого. Приглядывал, приглядывал, а как темечко Горы из-за деревьев показалось — махнул рукой, догадался: к Горе, стало быть, идем.

И точно, как лес поредел — тотчас к самому подножью вышли. Тут, меж дубов у озерца темного углядел Вакула домик. «Чудеса опять невозможные, — думает, — бывал я тут и по дрова и еще по какому нехитрому делу, но домика этого, чтоб мне провалиться, не видел.» Как подумал, тут в канаву и оступился. Хорошо Дари-Те за рукав его ухватил.

— Осторожно, — говорит, — скользко тут везде. Снег.

— Какой такой в июне снег? — опешил Вакула.

— С гор метет…. — объяснил гном, — Круглый год…

Тут Вакула увидел снег. Легкий и мелкий, как поземка. Падал тот снег слоями, как при ветре случается, и в траву лужами ложился, то там, то здесь. Зажмурился Вакула — да проку, диво то отогнать уже было невозможно, знай — держи в кулаке волю да обо всем увиденном помалкивай.

Дверь открыл старикашка. Скукоженный лешак — не иначе! Мордочка сморщенная, точно гузка куриная. А борода вокруг тельца — в четыре обхвата, — нет, все-тки гном. Сам не представился и имени не спросил, да Вакуле и без того на что дивиться было. Дом-то снаружи крохотный, и кто старше — он иль хозяин — неведомо. Зато изнутри просторно и светло, точно солнышко к потолку прибито, и полати всюду резные, ручной дорогой работы.

— А! — говорит старичок, — Пришли, наконец! Ну и дОбро! А то уж сенокос на носу! Пора! — зацепил он рубаху ребячьей лапкой и прытко так в доме растворился.

Вакула на Дари-Те зыркает. А тот ничего, будто так и надо. Воротился старик с платочком беленьким. Таким простым, что и бабке подарить неловко. Только если грымзе какой распоследней.

— Не смотри, Вакула, платочек простой, да с подковыркою. Мысли он читает. Всякий, кому повяжешь — у тебя как на ладони нарисуется. Усекаешь?

— Усекаю! — отвечает Вакула. — Наговор не из легких. Чего просишь?

— А что у тебя есть?

— Пятак. Золотой!

— Не густо! Впрочем, давай сюда…

Достал Вакула из кармана пятак и в крошечную ручку старичку сунул. В тот же миг объявился платочек у него в руке, точно кто-то невидимый подал.

— Ну и ладно! — старик-колядун пятак перевернул, — тот в воздухе и растворился. Видать, и впрямь, наговоренный был. — Все равно, Вакула, судьба у платочка одна, а у тебя — иная. Прежнему тебе не быть, да и покоя беспечного на одного тебя и так с лихвой отпущено было. Ступай!

Так и не припомнил Вакула — откланялся он аль позабыл, и был ли с ним обратным путем Дари-Те — тоже поклясться не смог бы. Помнит только — снег с горы несло, и слова старика, вслед брошенные:

— А не будешь им пользоваться — примется платочек расти не по дням а по часам… Да и ты с ним… Только уже иначе…

Воротился Вакула домой уж к ночи. Без пятака, вестимо, но с платочком. И тотчас захотел его на бабке Агафене испробовать. Бабка спала крепко и храпела, как могучий мужик с перепоя. Впрочем, сама она была хлипкая, жилистая и работящая. Двоих своих мужиков пережила. Почесал Вакула для приличья загривок, достал с карману платочек беленький в голубой простенькой каемочке и Агафене аккуратно на шею повязал. Тут все как на духу и прояснилось. Как старый гном сказал — в точности.

Платочек тот мысли читал любые, и досужие и не очень, те, что от самого человека иной раз припрятаны.