«Право на жизнь [СИ]»

Право на жизнь [СИ] (fb2) - Право на жизнь [СИ] 39K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Анна Алмазная

Алмазная Анна

ПРАВО НА ЖИЗНЬ

— Опять этот проклятый дождь. Серая рябь по стеклу, и уже почти и не разглядеть ни городской площади за окном, ни фонтана с русалкой.

Эрик любил ту русалку. Может, потому что она так же одинока… как и он. Под окном медленно проехала карета. Некоторое время Эрик стоял неподвижно, упиваясь золотистым счастьем сидевшей в карете женщины.

Оказывается, в этом городе еще остались счастливые люди. Но не в этом доме.

— Вас не поймают? — странный вопрос. Неожиданный. Эрик медленно обернулся. Надо же, ошибся. До сих он думал, что лежавшая на кровати девушка скорее относится к «молчаливым». Так Эрик называл тех, кто умирал без слов, погрузившись в таинственную задумчивость. О чем они думали, умирая? Эрика никогда не интересовало. Его роль, как правило, сводилась к двум вопросам:

— Как вы хотите умереть? А чуть позднее:

— Вы хотите, чтобы я остался? Как правило, они не хотели умирать в одиночестве и смерть себе выбирали либо быструю, либо безболезненную. Дураков умереть мучительно Эрик встречал редко, вернее — одного. Как раз вчера меланхоличный, бледный юноша в убранных в черное покоях, живописно сел в кресле и твердым голосом выбрал стрихнин. Сам выпить оказался не в состоянии, пришлось помочь и выслушивать начальное:

— Он еще пожалеет, очень пожалеет! — которое вскоре закончилось бульканьем через конвульсии:

— Бо… боль… но. Спа… спаси… Эрик тогда лишь усмехнулся. Мальчишка так и не понял главного: иногда смерть это спасение, это дар, который достается лишь избранным. Эрику вот не достался.

— Ты сам выбрал, — холодно ответил он. И даже почти ласково отер лицо умирающего смоченным в холодной воде платком. — Могло быть хуже. Верь мне. А теперь терпи, скоро все закончится. Закончилось. Эрик даже не успел убрать платка, как юноша выгнулся дугой в кресле, дыхание его остановилось, зрачки расширились. Как же предсказуемо, оттого и скучно.

— Отмучился, — усмехнулся Эрик, вкладывая в ухоженную ладонь мальчишки карточку с выведенными золотом буквами: «Каждый имеет право на смерть». Взгляд Эрика тогда вдруг остановился на домашней часовенке, выкрашенной темным лаком. С иконы, находившейся в центре, встретил его теплый, ласковый взгляд с золотистыми искорками. Священники говорят, что Он всех любит… и Эрика любит, только вот в сказки Эрик перестал верить еще в детстве. Теперь — не верил тем более.

Потому и не жалел никого из своих жертв. Жить всегда больно. Умирать сложно. Эрик поможет. Вчерашнему мальчишке помог и этой девушке он тоже поможет. Только в глаза ее смотреть больно. В них — отрешенность. Будто она уже там, а не здесь. Лишь губы слегка шевелятся в такт молитвы, да пальцы медленно перебирают янтарные бусинки четок. Тоже во что-то верит. Тоже на что-то надеется. Зачем?

— Вы хотите, чтобы меня поймали? — ответил Эрик на повисший в воздухе вопрос и медленно подошел к кровати. А все же она красива: тонкие черты лица, золотистые, рассыпавшиеся по подушке волосы, ажур сорочки, который мало скрывал персиковый оттенок ее шелковистой кожи. Эрик даже представлял ее дебютанткой на балу, счастливую, ослепительно красивую в выписанном из Парижа платье, в блеске драгоценностей и собранными в замысловатую прическу золотистыми кудрями, украшенными алмазными звездами. Но этого никогда не будет. Ни первого бала не будет, ни первого поцелуя не будет, ни мужа, ни детей. И потому в ее душе клубится горечь и почти невыносимое страдание. Эрик знал. Проклинал в этот момент и дар видеть чужую боль, и свою беспомощность. Он не может помочь ей жить. Он может только понять. Увидеть ощутить вкус ее воспоминаний: подаренного на день рождения белоснежного коня, бешеную скачку наперегонки по только выпавшему снегу, ветер в распущенных волосах, смех, лихорадочную радость, а потом вдруг полет, и внезапно твердую землю. Беспамятство. Слезы в подушку и долгие месяцы мучительной надежды на чудо. Но чуда не было. Были все более редкие визиты горячо любимого жениха, сочувственные взгляды родителей и, наконец, понимание — больше она никогда не встанет.

— Нет… я не хочу, чтобы из-за меня… — разжала она, наконец-то, пересохшие губы. А вот это уже знакомо. «Из-за меня». Как часто он это слышал раньше, нет, хуже — впитывал темно-красный оттенок вины в карих глазах, чтобы получить новый удар, страшный мучительный:

— Папа, прости, я не хотел. Я действительно не хотел. И Эрик не хотел. Не хотел слышать от врачей: «Мы ничего не можем сделать» и боролся до последнего, мучая и себя, и собственного сына.

Зачем? Эту девушку он мучить не будет. Он подарит ей быструю и спокойную смерть.

— Вы не виноваты, — голос срывается на жалость, дрожит, предатель.

И сердце бьется гулко-гулко о грудную клетку, отзываясь в ушах непрерывным стуком. — Вы ни в чем не виноваты. Не то говорит. И не о том. Но она понимает, устало хлопает по одеялу, приглашая сесть, и Эрик подчиняется, стараясь улыбаться, хотя и знает, как вымученно выглядит эта улыбка.

— Почему вы плачете? — спрашивает вдруг она. Почему? Да потому что два слова всколыхнули вдруг воспоминания, давние, тщательно до этого спрятанные, встряхнули в груди проклятую муть. А ведь думал, что забыл и справился. Наверное, нет. С этим невозможно справиться.

— Убийца с сердцем ангела. Правильно они тебя называют… ангел, мой ангел… Эрик вздрогнул, когда тонкие, красивые пальцы смахнули слезу с его щеки. Не пытаясь более улыбаться, он вскочил с кровати, прошипев:

— Не смейте! Не смейте меня жалеть! Девушка уже не слышала. Тонкая ладонь безвольно упала на шелковые простыни, упустив янтарные четки. Она уснула, и Эрик знал, что из этого сна не возвращаются. «Каждый имеет право на смерть», — золотые буквы жгли пальцы через перчатки. Картонный прямоугольник не захотел вдруг лечь в ладонь с украденной слезинкой на указательном пальце, а упал на пол.

Белоснежным комочком света на темном ковре. С висящей на стене иконы смотрели всепонимающие глаза. Почему-то стало вдруг стыдно, захотелось отвернуться.

— Вас не поймают? — вспомнился недавний вопрос.

— Может, я желаю, чтобы меня поймали, — уже холодно ответил Эрик, поднимая карточку и вкладывая ее в ладонь еще живой, но уже недолго, девушки, сметая с пальца проклятую слезинку и забирая зачем-то янтарные четки. — Но не поймают.

Способности исчезать в одном месте и появляться в другом, а так же улавливать чужую боль появились у Эрика сравнительно недавно — лет десять назад, в день совершеннолетия. Тогда щедро лилось шампанское, пузырясь в тонких бокалах, тогда смеялись друзья, рассказывая пошловатые шутки, тогда дико болела голова от смеси ароматов духов, цветов, спиртного и пота… И забытый всеми именинник устроил переполох, исчезнув в середине праздника. Эрик и не собирался исчезать. Ему просто сделалось дурно, и, стремясь проглотить горький комок в горле, он распахнул створки окна пошире, впустив внутрь потоки пахнущего сыростью воздуха. И захотелось ему, дико захотелось, оказаться вдруг у реки, увидеть, как серебрит луна темные волны, как покачивается на них пущенный вниз по течению венок… Быть не здесь, там. Внизу. Он тогда отошел от окна на шаг, опустил веки, полной грудью вдыхая свежий воздух и вздрогнул, почувствовав неожиданный холод. Открыв глаза Эрик застыл, не осмеливаясь поверить: вместо шумной, парадной залы, он оказался на берегу Серны. Прелый запах тины и серебристый лунный свет окутывали теплую, летнюю ночь дымкой таинственности. По мосту проехал экипаж, роняя на реку золотистые отблески фонарей, и все было так, как мечтал Эрик, но покоя на душе не было. Было еще хуже, чем там, в зале, тревожно и тяжело, и, что самое страшное, не находилось для этого причины. Будто не его то было, чужое. Той гибкой, пошатывающейся фигурки, что упрямо шла по заросшему травой берегу к воде.

— Стой! — выкрикнул Эрик. Она продолжала идти.

— Стой, тебе говорят! Позднее он держал в объятиях плачущую, судорожно цепляющуюся за его сюртук девицу, и слушал, и слушал, как она выла в полный голос, освобождаясь от непонятного ему горя.

— Не могу… не могу за князя, слышишь, не хочу. Пусти! Пусти! Лучше умру, пусти!

Девица, темноглазая, темноволосая, все же вышла замуж за князя, только за другого — за Эрика. Родила ему болезненного, но горячо любимого сына. А потом было пять лет страха и один месяц долгой, болезненной агонии.