«На привольной стороне»

БИБЛИОТЕЧКА «В ПОМОЩЬ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТИ»

Е. А. Сапогова

НА ПРИВОЛЬНОЙ СТОРОНЕ

МОСКВА «СОВЕТСКАЯ РОССИЯ» 1989

Музыкальный редактор В. М. Сорокин

© Издательство «Советская Россия», 1989 г

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

В Свердловской филармонии концерт Елены Сапоговой — зал переполнен. Сам по себе этот факт — «зал переполнен» — находится вне однозначных эмоциональных оценок. Бывают переполнены не только филармонические залы — целые стадионы. Я не буду здесь говорить о чем-то конкретном, дабы не столкнуться с привычным — «о вкусах не спорят». Убеждена, что в наиболее выразительных ситуациях это вопросы не вкуса, а вопросы состояния духа. Когда поет Лена, в концертный зал приходят люди, готовые потрудиться душой. После одного из концертов студентки горного института решили выбросить в своем общежитии все суперсовременные магнитофонные записи. Может быть, это крайность, сиюминутный порыв, но и в самом деле хочется после всех этих привольных песен — привольных, они при воле вольной, а воля вольная — это душа наша,— хочется задвинуть в угол звуковоспроизводящие машины и прислушаться к себе: а просится ли твоя душа на волю или болтается она на веревочке, за которую дергает ее то бит, то рок, то какой-нибудь новоявленный бард.

Концерт в Свердловске Елена Сапогова превратила в настоящий народный праздник. Рядом с ней на сцену вышли жители села Деево Алапаевского района — целый фольклорный коллектив — от девяностолетней старухи до шестилеток. Из Пермской области приехал гармонист Михаил Вилисов — человек, одаренный природой настолько щедро, что диву даешься: откуда у нее, у матушки, такие запасы. Пели песни парни с завода «Уралмаш» — молодые, чистые голоса и лица. Пели дети, у которых был уже свой песенный предводитель — дочь Сапоговой Василиса. И сама Сапогова — в темно-красном платье, раскинувшая рукава-крылья, и они — то ли прощальный взмах, то ли взлет души. Все у нее в ладу — с ней самой, с ее делом, с народной песней, на борьбу за которую она вышла,— и это платье, и эти слова из Даниила Заточника, которые она говорит в зал безо всякой патетики, тихо, но так, что холодно становится в груди: «Вострубим бо братие аки в златокованные трубы в разум ума своего и начнем бити в серебряные органы во известие мудрости и ударим в бубны ума своего поюще в боговдохновенные свирели. Да восплачутся в нас душеполезные помыслы!»

Я смотрю на просветленные лица тех, кто в зале, и уже знаю: и с ними начнется то же, что и со мной несколько лет назад, когда я впервые услышала Сапогову. Ее духовное поле крепко держит, не дает мелочиться, как бы укрупняет тебя в собственных глазах, и ты начинаешь требовать от себя того, на что еще вчера, казалось, не было сил. В последние годы меня не покидает чувство медленного, но неуклонного, упрямого движения. Пришло в движение нечто глубинное, нас объединяют уже не только сиюминутные радости и огорчения... Мы углубляемся в себя, наступает эра самосознания. Когда личность готова взять на себя этот тяжкий труд — это значит, что народ как целое вышел на новые рубежи. Мы уходим в себя — и там, в собственных глубинах, находим свое прошлое, пласты древней культуры. Народ остается народом, как личность остается личностью, лишь до тех пор, пока сохраняет память.

Мы не теряли памяти, даже если иногда кому-то из нас казалось, будто без нее вполне можно обойтись. Мы никогда не теряли памяти. В перечне подтверждений тому — интерес к личности Елены Сапоговой, вернее, не интерес — больше: готовность идти вместе с ней.

М. ПИНАЕВА, журналист

Когда меня попросили написать о народной песне, я очень растерялась, засомневалась, получится ли? О народной песне писали многие, но ведь у каждого своя песня, своя жизнь и судьба.

Моя песня началась в детские военные годы с песен-плачей вдов и матерей. Вижу свою мать, озаренную пламенем топившейся печи и то ли поющую, то ли плачущую.

И так до тех пор, пока не просыпались от этого «пенья» мы, дети.

Сейчас, когда я сама мать и у меня растет сыночек, думаю, что каждый солдат, уходя на войну, уносил с собой песни матери. Какие это были песни? Может быть, вот эта — «Сяду я за стол да подумаю» (народный вариант стихов А. Кольцова), которую пели женщины, собравшись к нам в избу попрясть, повязать при свете керосиновой лампы, а если не было керосина — при тусклом сиянии месяца.

А может быть, «Вейся, повейся, капустка моя»?

Или «Выйду за ворота», которая пелась с плясом?

Мама говорила, что все это песни ее дедушки Микиты, моего прадедушки — его я не помню. Мама рассказывает, что он уж больно любил петь. Поет, поет, бывало, пляшет, пляшет, похлопает себя по карманам да и скажет: «Пойте, пойте, у меня еще полные карманы песен!»

Иногда на концертах задают мне вопросы о чувстве Родины. У меня оно начинается именно с песен матери. Это конкретное чувство — любовь к земле, на которой родился и вырос, к людям, с которыми живешь, к нашим песням.

Народные песни надо петь и слушать, как великую поэму о жизни русского народа. И когда я слышу, что народная песня уже в прошлом, что современный человек не воспринимает ее, мне становится горько. Да разве могут быть не современны песни удивительной смоленской песенницы Аграфены Ивановны Глинкиной? Хотя бы вот эта — «А сыня, мой сыня».

Или на эту же мелодию:

А кого не может тронуть вот эта песня, которую тоже пела А. Глинкина? Называется она «Горе мое, горе».

Вечны и велики эти песни, как любовь матери к детям.

Помню, как в детстве в праздники собирались в нашем доме родные и пели не такие уж давние песни: «Хаз-Булат удалой», «Скакал казак через долину», «Липа вековая» — ее особенно любил мой отец, Сапогов Андрей Федорович. Умер он рано. Но как сейчас помню его склоненную седую голову, когда он начинал красивым сильным голосом: «Липа вековая над рекой шумит...» Песню подхватывали уверенные голоса родных, и она лилась, лилась бесконечно. И было мне жалко девушку, которая «спала под землею». Мама говорила, что и полюбила-то отца за песни: «Выйдет, бывало, запоет — на все село слышно!»

И сейчас, если звучит «Липа вековая» по радио, мама с гордостью говорит: «Отцова песня-то!» Стараюсь лишний раз поставить пластинку с записью Л. А. Руслановой, которую люблю неизменно. Может быть, наше военное детство не понять без песен этой великой русской певицы. Может быть, кто-то считает ее пение самым обыкновенным, но моя душа всякий раз, когда слышу Лидию Русланову, обливается волною то ли грусти, то ли восторга.

Из родного села Бряндино Ульяновской области я уехала, когда мне было 14 лет. И где бы я после ни жила, какие бы песни ни пела, ближе тех, что слышала в детстве, все-таки не было и нет.

Несколько лет назад приехала я на гастроли в Ульяновск, где живут многие мои родственники и земляки. Конечно же, пришли на мой концерт. Как я волновалась! Днем в гостиницу позвонила Анна Алексеевна Терешина. Она была директором сельской школы, в которой я училась, и вела историю. В те поры мы благоговели перед учителями. И сейчас, когда услышала (через столько лет!) такой родной и требовательный голос, все всколыхнулось во мне, я снова почувствовала себя школьницей.

После концерта собрались дома у Елены Петровны Кругликовой — это моя любимая тетя — и пели наши песни. Не знаю, с чем можно сравнить чувство близости, единения в песне. Наверное, нет лучшего способа излить душу, почувствовать, что живешь на родной земле.

Сейчас село Бряндино, когда-то песенное, как и многие российские села, вымирает, не слышно более песен народных, умолкла гармонь. Даже после моего концерта земляки спросили, почему я пою такие древние песни, что они их уже и не помнят. Пела бы, дескать, современные...

Помню свадьбу моей старшей сестры. Были и сватанье, и прощальный день в родительском доме. Но особенно мне запомнился девичник.

В один из вечеров в нашу избу собрались подружки сестры. Шили, вязали, что-то подшивали, строчили на машинке. Поздно вечером кто-то из парней пришел с гармошкой, пели, плясали. Мне было лет десять, но я так любила петь и плясать под гармонь, что никто меня не мог переплясать. Была ужасно горда, когда говорили: «Ну и молодец, Лена, всех перепела и переплясала!» Вначале поешь частушку, а в проигрыше пляшешь, дробишь.

Частушек до сих пор знаю очень много.

А в прощальный день, когда за сестрою приехал жених с дружками, я сидела за столом около нарядно одетой, грустной невесты и продавала ее косу-красоту, не пускала жениха за стол, пока не даст выкуп. В руках у меня была скалка, я стучала ею по столу и выкрикивала (как меня научили): «У стола четыре угла — положите четыре рубля, посередке круг — положите серебряный рубль! У моей сестрички по рублю косички, по гривеннику волосок!» Мне давали деньги, орехи, но с невестиной стороны кричали: «Мало, Лена, дали, не продешеви!» — и я опять стучала скалкой, кричала, что мало. Наконец, меня отводили от сестры, рядом садился жених, и начинался обряд благословения. Девушки плакали, пели грустные песни.

Потом все одевались, шли во двор, там еще раз родители благословляли молодых, сажали их в сани, и свадебный поезд ехал в дом жениха. Моя сестра вышла замуж в другую деревню, в Малую Кандалу. Что было в доме жениха, я не видела. Но то щемящее чувство, что сестра навсегда покидает наш дом, я запомнила навсегда. Долго стояли мы у забора, плакали, смотрели вслед и махали руками до тех пор, пока свадебный поезд не скрылся в заснеженных полях.

Много лет прошло с той поры, а некоторые песни помню и пою по сей день. Например, свадебную «По лугам, лугам зеленым».