«Пять вечеров с Муслимом Магомаевым»

Валерий КИЧИН

ПЯТЬ ВЕЧЕРОВ С МУСЛИМОМ МАГОМАЕВЫМ

Муслиму Магомаеву исполнилось бы 80. Его слава теперь кажется легендой - но толпы, несущие автомобиль со своим кумиром, были в реальности.

…Двадцать лет назад мы встретились у него на даче для интервью к 60-летию кумира миллионов.

Для начала он с гордостью показал свой небольшой участок с цветами и веселыми гномами на дорожках, а потом Тамара Ильинична Синявская поила нас ароматным чаем.

Интервью вышло под рубрикой «Пять вечеров». Но газетный материал живет сутки, а беседа сегодня читается с новыми чувствами быстротечности и славы, и самой жизни.

Предлагаю ее полностью со всеми интонациями и казусами живой речи. Чтобы все это не казалось громоздким, будет сериал в пять вечеров.

Итак, август 2002-го, и мы в доме на Николиной горе, где спасается от жары звездная пара -- Муслим Магомаев и Тамара Синявская.

ВЕЧЕР ПЕРВЫЙ. МЕЖДУ МУЗАМИ

-- А где Тамара Ильинична? Я и цветочки привез...

-- Это вообще мой юбилей или ее?

-- Хорошо. Тогда для разгона вопрос ребром: не жалеете о своем выборе? Вы стажировались в Ла Скала, вас ждала карьера оперного певца, но вы отказались и предпочли "Шаланды, полные кефали". Не жалеете?

-- Если бы была вторая жизнь, единственное, что я бы изменил -- не стал бы курить. Все остальное пошло бы так же.

-- А начать вторую жизнь прямо сейчас -- слабо?

-- Уже не выйдет: курю лет сорок с лишним. Первый год не затягивался, потом один певец показал, как это делается.

-- Вы прямо из бакинского Клуба моряков попали на молодежный фестиваль в Хельсинки, где ждал вас первый большой триумф...

-- А маленькие триумфы у меня уже были в Баку. Меня там знали, я пел в правительственных концертах. Учился по классу фортепиано, но в 14 лет у меня уже был бас-баритон.

-- А как пианист вы подавали надежды?

-- Подавал. У меня растяжка до -- фа через октаву! Импровизировал хорошо. Я не нотник, которому клавир не поставишь -- играть не может. Но жалеть об этой утрате опять же не стоит.

-- После арии Фигаро во Дворце съездов вы проснулись знаменитым. А вот из воспоминаний вашего аккомпаниатора Чингиза Садыкова я узнал, что пришлось вместо до мажор петь на тон ниже -- в си бемоль мажор.

-- Интернета начитались?

-- А как же!

-- Ну, там можно прочитать и о том, как Махмуд Эсамбаев мне пощечину влепил. А что касается Фигаро... у меня ведь тогда был очень низкий голос, трудно было залезать на высокие ноты. Кому-то бог дает хорошие верхушки, кому-то насыщенный средний регистр.

-- Но из оперы вы ушли.

-- Уходил дважды. В первый раз ушел -- но стали говорить, что, мол, Магомаеву трудно, он уже не может выходить в опере. Я разозлился и вышел. Доказал самому себе, что -- могу. И ушел навсегда. А на эстраде верха не нужны. И теперь их у меня как не было, так и нет.

-- Ушли без сожаления?

-- Классика требует самодисциплины, каждодневных занятий. А я не люблю тренаж и люблю свободу.

-- Поэтому и от Большого отказались?

-- Меня бы там заставили петь советский репертуар, а я его терпеть не могу. Я рос на Пуччини, Россини, Верди и не мог бы петь Прокофьева или Щедрина, просто не понимаю, как Тамара все это сумела выучить. И не понимаю, почему Большой театр похож на подопытную студию: ставят оперу, которую сам композитор не любил, но не поют Доницетти, Беллини! В "Ла Скала" тоже экспериментируют -- но классика там не сходит со сцены.

-- Послушайте, вы в "Ла Скала" провели два сезона, бегали на спектакли, -- неужели не захотелось быть среди небожителей?

-- А чем больше бегал, тем больше понимал: не мое. Ну не дал мне бог крепких верхушек, терпения и усидчивости. В детстве я рисовал, теперь снова решил взяться за кисть, и что? Что я великого нарисовал? Написал несколько портретов и вдруг -- не хочу! Начал портрет Тамары, остались несколько мазков. И как отрезало: не могу взять в руки кисть. А в опере нельзя же за день до спектакля сказать: не хочу!

-- Вы нашли на эстраде свободу?

-- В общем, да. Поешь не под "фанеру", стараешься, чтобы сегодня песня прозвучала не так, как вчера, -- большое удовольствие! Не хочу никого судить, утверждать, что фонограмма -- это плохо. Я понимаю: новые требования, саунд должен быть приличный и все такое. Когда на сцене человек-фейерверк, бьют фонтаны и выходят слоны, мне уже без разницы -- поют там под фонограмму или живым звуком.

-- Но вы-то собирали залы без слонов!

-- Так и мизансцена другая: я перед роялем или перед оркестром. И изволь два часа петь так, чтобы не захрипеть, и голос не сел, и зритель не ушел.

-- Не развратили слоны нашу эстраду? Природа вашего успеха совсем другая, чем в гала-шоу Киркорова или Леонтьева.

-- А молодежь изменилась, она уже не хочет одиноко стоящего человека, а хочет зрелища, попрыгунчиков, балетных девочек, и чтобы все было красочно. И мне нравятся шоу Киркорова и Леонтьева. На других шоу я был, но не хочу о них говорить -- они не по мне.

-- В вашей книжке есть фото: вы в гриме Гитлера. Что это было?

-- А это мы в Ленинграде сидели и обмывали премьеру в Малеготе -- Эдита Пьеха, Броневицкий и я. И хохмили: я сообразил себе челку и усики, Эдита стала поверженной Францией, Броневицкий -- Наполеоном, и мы сделали фотку на память.

-- Открыли в себе драматическое дарование?

-- Я снимался в фильме "Низами", но не считаю это актерской работой -- играл там самого себя. Потому что никто уже не знает, каким был Низами на самом деле. А играть себя неинтересно.

-- Но ведь вы могли бы повторить карьеру любимого вами и мною Марио Ланца -- играть в кино певца.

-- Мне предлагали сценарии, но какие-то дурацкие.

-- У Ланца сценарии тоже дурацкие -- а как хорошо смотрятся!

-- "Великий Карузо" -- отличный фильм. И "Полночный поцелуй". Это настоящее музыкальное кино. А у нас почему-то всё хотели комедию. Так что я отделался, кроме "Низами", еще только двумя фильмами: "Поет Муслим Магомаев" и "До новой встречи, Муслим!". И оба про меня.

ВЕЧЕР ВТОРОЙ. ВРЕМЯ и БРЕМЯ

-- Вы вошли в обойму официальных артистов и пели о счастливой стране.

-- Ну-ну, что, например? Давайте считать по пальцам. И о какой счастливой стране идет речь?

-- "Мой адрес -- Советский Союз"...

-- Я это в концертах не пел, а только записал для полиэкранного фильма. Была еще песня, которая потом звучала как заставка к первому телеканалу. Я сказал Рождественскому: Роберт, надоели плаксивые песни, хочется о счастливой любви. Он ответил: это должна быть песня о любви к стране. И дал текст, который мне понравился. Там ни слова о партии, только: "если ты со мною, страна!". Далее: "Хотят ли русские войны?". "Бухенвальдский набат". "Вечер на рейде". "Малая земля", которую я до сих пор считаю прекрасной песней. И ее необязательно ассоциировать с Брежневым. Малая земля -- героическая земля. Я был там, видел этот вагон, изрешеченный, как сито, знаю о подвиге моряков, об этом написана песня -- при чем тут официоз? Но из-за таких песен я и прослыл гражданским певцом.

-- А вас это огорчает?

-- Я и не отрицаю, что многие из этих песен мне нравятся. Вот к своему юбилею подготовил вот этот комплект из 14 CD, который собираюсь вам подарить на память. Там есть отдельный диск с антивоенными песнями -- в память об отце.

-- Спасибо преогромное! Здесь что, полное собрание записей?

-- Избранное. Классика: оперные арии, романсы, неаполитанские песни -- удалось найти самую первую запись 63-го года! А здесь мюзикл: на весь диск записей не хватило, и я добавил песни из наших фильмов. А заканчивается диск знаете чем? Когда-то Пырьев задумал фильм о Дунаевском и попросил записать "Широка страна моя родная". Я записал так, как чувствовал. Но Пырьева это не устроило: он хотел, чтоб было раздумчиво, как воспоминание. В такой трактовке я эту песню не представлял, и мы распрощались. Запись, думал, давно размагнитили -- и вдруг она нашлась.

-- Этот музыкальный мир весь затонул, как Атлантида. Не жалко?

-- Конечно, жалко: масса прекрасной музыки исчезла. Особенно жаль песню "Широка страна моя родная", которую почему-то ассоциируют с тоталитарным режимом. А это просто песня о стране, где мы живем. Хотя со словами "старикам везде у нас почет" ветераны уже не согласятся.

-- А музыка может отвечать за политические конъюнктуры?

-- Нет, это точно! С музыкой странные вещи творятся -- иногда диву даешься. Года три назад мы с Тамарой хотели спеть интернациональную рождественскую песню Silent Night о рождении Христа -- нам отказали: это католическая песня.

-- Может, заодно откажемся от Баха и Гайдна?

-- И эта возникшая рознь… Я теперь, по идее, лицо кавказской национальности. Я не смог выйти в концерте памяти Бабаджаняна. Обязательно бы вышел -- но ведь потом "народ меня не поймет". Такая возникла ситуация. В Израиле был запрещен Вагнер, потому что его любил Гитлер. Джильи пел для Муссолини, Шаляпин опускался на колени перед царем -- разве от этого они перестали быть великими певцами? Все уже на коленях -- не мог же Шаляпин торчать как гвоздь! Запретов на музыку быть не может. Не хочешь -- не слушай. Как с романом Сорокина, о котором столько шума: не хочешь – нечитай. Есть анекдот: "Примите меры, у меня из окна видна женская баня!" -- "Да где же? Ничего не видно!" -- "А вы залезьте на шкаф!". Довели до того, что даже мне захотелось Сорокина прочитать!

-- А вы еще не читали?!