«Уроки минувшего»

Никогда в жизни не собирался писать мемуары, хотя писал и публиковался немало. Наверное, потому, что длитель­ная работа в партийном аппарате заставила крепко усвоить строгую этическую норму — требование личной скромности, которую в упрощенном виде можно было бы выразить таким1 образом: «не высовывайся!»

И в первую очередь это касалось партийных работников. До перестройки их мемуары вообще не выпускались, за ис­ключением тех, кто в свое время участвовал в партизанском движении. И дело было не только в скромности, это само собой. Главное в том, что вся документация партийного ап­парата была наглухо засекречена. Естественно, что охотников раскрывать «секреты» просто не могло быть.

И еще одно обстоятельство, отбивавшее желание занимать­ся мемуаристикой. Это — бешеный темп работы. Сколько помню себя — всегда было некогда: жизнь мчалась подобно курьерскому поезду. Не успеешь закончить одно дело, как тут же наваливается другое. Почти всегда основное внимание было приковано к делам сегодняшним, завтрашним. Все ка­залось, что главное впереди и рано заниматься воспоминания­ми. И даже когда на страницах книг, журналов и газет стали появляться бесчисленные рассказы о прошлом и в голову не­чаянно заползала мысль о том, чтобы рассказать о чем-то из собственной жизни, то и тогда после колебаний и раздумий говорил себе решительное «нет».

Но все-таки прошлое настойчиво стучалось в сознание, к тому же ситуация в стране менялась. К письменному столу подталкивали и некоторые встречи и беседы, вызывавшие ин­терес к прошлому. Как-то в 1992 году у меня случайно возник разговор с одним молодым человеком, уже окунувшимся в хитросплетения бизнеса, и потому несколько удививший меня. Он спросил, пишу ли я мемуары. Я ответил, что нет и не собираюсь. И вот что я услышал тогда: «А напрасно! О вашем поколении не так уж много написано, если не считать фронтовой литературы. Может быть, потому, что из ваших мало кто вернулся с войны. А ведь интересно, как вы росли, как вы учились, что читали, что более всего ценили... Почему вы так дружно воевали за Советскую власть и безоглядно шли на смерть?» Этот разговор основательно запал мне в душу, поразмыслив еще и еще раз, я впервые взялся за перо и начал выводить планы будущих воспоминаний.

Но еще раньше, осенью 1988 года, ко мне в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, где я работал директо­ром, приехал известный американский советолог Стивен Коэн. К тому времени я уже прочитал его большую и инте­ресную книгу о Н.И.Бухарине. Вместе со своей женой Катрин он собирал материал для книги о горбачевской перестройке, названной впоследствии «Голоса гласности». Они встречались в Москве с журналистами, учеными, деятелями культуры. К нам в Институт его привело желание собственными глазами увидеть, каким образом, как он сам говорил, «цитадель дог­матизма», «блюститель советской идеологической и истори­ческой ортодоксальности» превращается в «аванпост пере­стройки» и «арену свободных дискуссий».

В ходе разговоров он заинтересовался и моей персоной, в частности, тем, каким образом мне, выходцу из крестьянских низов, к тому же из казачьей староверской семьи, удалось подняться на столь высокие ступени партийно-политической и научной деятельности: стать одним из руководителей Отдела пропаганды ЦК КПСС — знаменитого Агитпропа, входить в состав Центрального Комитета партии, руководить Институ­том философии Академии наук СССР и Институтом марксиз­ма-ленинизма, быть избранным действительным членом Ака­демии наук СССР.

На какое-то мгновение мне показалось, что мой собесед­ник усматривает в моей биографии нечто из ряда вон выхо­дящее: паренек из деревенской глуши приходит в столичные научные и политические центры, становится одним из разра­ботчиков идеологических документов Коммунистической пар­тии. (По крайней мере, так меня охарактеризовал в свое время секретарь ЦК партии М.В.Зимянин на большом собра­нии идеологических работников.) Между прочим, за рубежом знали, что в начале тридцатых годов у нас еще существовали ограничения для молодых казаков в допуске их на службу в Красную Армию. Что касается меня, то я не видел в своей биографии ничего исключительного. Вместе со мной миллио­ны детей рабочих, крестьян, мелких служащих кончали деся­тилетки, получали высшее образование, становились специа­листами, учеными, мастерами культуры, выдвигались на боль­шую политическую и государственную работу. В том числе из казачьих семей. Упоминавшиеся выше ограничения для моих сверстников не существовали, мы знали о них понаслышке. Даже из казаков моей Сталинградской области я стал не пер­вым и не единственным академиком.

Но не следует, конечно, упускать из виду и те трудности, которые приходилось преодолевать на путях обретения зна­ний, в том числе и материального порядка. Не всем желаю­щим получить образование удавалось этого добиться. Путь наш к получению дипломов и званий не был усыпан розами. В успехах и неуспехах отдельных людей решающую роль, ко­нечно, играли личная одаренность, способности, целеустрем­ленность и настойчивость.

У многих из нас рано развился интерес к событиям ре­волюции и гражданской войны, к тому, что происходило в те годы в стране, в наших местах. Я, например, мог часами вер­теться среди бородатых казаков и, затаив дыхание, слушать их бесконечные байки о служивских годах. Каких только бывальщин я не наслушался: о ночных разведках и захватах «язы­ков», внезапных марш-бросках и фронтальных атаках конной лавой, о нравах командиров — разных есаулов, сотников и вахмистров. Надо полагать, среди рассказчиков были и те, кто служил еще при царе, и у «белых», и у «красных». Когда позже я начал читать «Тихий Дон» Михаила Шолохова, его многочисленные герои показались мне страшно знакомыми, почти родными, как если бы я знал их в собственной жизни. Из этого общения с миром взрослых я многое узнал о том, о чем затем прочитал в книгах и чего в книжках не нашел.

Пробудившийся в молодости интерес к перипетиям обще­ственной жизни привел к тому, что общественно-политичес­кая деятельность становится моей профессией, а позже — и предметом научно-исследовательской работы. В 1957 году я окончил аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС и защитил кандидатскую диссертацию на кафедре фи­лософии. После окончания Академии был распределен на ра­боту в Отдел пропаганды ЦК партии. На протяжении всей работы в Отделе пропаганды почти постоянно был занят подготовкой идейно-теоретических и политических докумен­тов партии, таких как материалы к съездам, различного рода тезисы и т.д. Одновременно вел научную и преподаватель­скую работу на кафедре научного коммунизма АОН, руко­водил аспирантами.

Таким образом, мне и моим коллегам из других отделов ЦК была предоставлена уникальная возможность, располагая богатейшими материалами из первоисточников, вести разнос­торонний анализ социально-экономических, идейно-полити­ческих и духовных процессов Советского общества. Вполне естественно, что в центре моего повествования находятся во­просы развития социалистической мысли, социалистического сознания в Советском Союзе.

Критический дух марксова учения и назревшие потребнос­ти общественного развития заставляли руководство время от времени выступать в роли реформаторов и делать решитель­ные заявления о необходимости перестройки политики пар­тии, пересмотра форм управления народным хозяйством, сти­мулирования труда. Я имею в виду начинания Хрущева и общую обстановку «оттепели», косыгинские реформы 65 года, радикальные намерения Андропова. Так что идеи перестройки не с неба свалились, они рождались самой жизнью. Этим и объясняется то, что горбачевские начинания первоначально были поддержаны в партии и в народе.

Так сложилась жизнь, что я оказался в поле зрения М.С.Горбачева, когда он находился еще на вторых и даже третьих ролях в ЦК, выполнял ряд его поручений. Это обсто­ятельство предопределило то, что, став Генеральным секрета­рем, он привлек меня к своим делам, назначив помощником по идеологии. Я принял самое непосредственное и активное участие в разработке проблем перестройки на ее первом этапе, когда она еще являлась системой мер, направленных на укрепление социализма и улучшение жизни народа.

Работая рядом с Генеральным секретарем ЦК, я вообра­жал, что все, что делаю, идет на благо социализма. Однако со временем у меня стали появляться недоуменные вопросы по поводу некоторых выступлений и практических шагов Горба­чева, его истинных намерений.

То обстоятельство, что судьба на какое-то время поставила меня довольно близко к человеку, который, если верить его собственным словам, с самого начала перестройки замыслил «сменить систему», маскируясь при этом социалистической фразеологией, сыграло со мною злую шутку. Моя личная тра­гедия состояла не только в том, что я обманулся в Горбачеве, в его намерениях, но еще и в том, что я совершенно не пред­видел глобальной угрозы советскому общественному и госу­дарственному строю.

Я решительно отвергал и отвергаю попытки объяснить все неудачи, поражение партии коварством демократов, их лжи­вой пропагандой и лицемерными лозунгами: демократы были такими, какими они были, а причины поражения коммунис­тической партии надо искать прежде всего в себе. Мы проиг­рали «холодную войну» Западу, потому что допустили серьез­ные просчеты в политике и идеологии партии, в стиле работы и поведения руководства партии и государства. Враждебные настроения внутри страны, подрывная деятельность западных спецслужб были более или менее постоянной компонентой обстановки. И это было хорошо известно.