«Старорежимный чиновник. Из личных воспоминаний от школы до эмиграции, 1874–1920 гг.»

Владимир Романов

Старорежимный чиновник

(из личных воспоминаний от школы до эмиграции, 1874–1920 гг.)

© Издательство «Нестор-История», оформление, 2019

Куликов С. В. Апологет царского чиновничества. Дела и дни Владимира Романова

Многие поколения российской и зарубежной читающей публики воспринимали и воспринимают царское чиновничество сквозь призму творчества Н. В. Гоголя и особенно М. Е. Салтыкова-Щедрина, хотя, согласно элементарным законам литературного творчества, созданные ими персонажи, даже если они имеют прототипы, относятся не столько к исторической, сколько к искусственной, виртуальной реальности, сотворенной этими гениальными писателями. Между тем революция 1917 г. в высшей степени актуализировала вопрос о степени адекватности Хлестаковых и Угрюм-Бурчеевых дореволюционным реалиям. В августе 1918 г. П. Б. Струве признавался: «В настоящий момент, когда мы живем под властью советской бюрократии и под пятой Красной гвардии, мы начинаем понимать, чем были и какую культурную роль выполняли бюрократия и полиция низвергнутой монархии. То, что у Гоголя и Щедрина было шаржем, воплотилось в ужасающую действительность русской революционной демократии»[1]. Струве вторила его бывшая коллега по ЦК Конституционно-демократической партии А. В. Тыркова, которая, уже в эмиграции, писала, что в Российской империи второй половины XIX — начала XX в. «жизнь брала свое, и мало-помалу выработался новый тип чиновника, честного, преданного делу, не похожего на тех уродов дореформенной России, которых описывали Гоголь и Щедрин. Мы их оценили только тогда, когда революция разогнала и искоренила старый служилый класс»[2]. Уникальность воспоминаний В. Ф. Романова, предлагаемых вниманию читателей, объясняется тем, что в них мемуарист, отталкиваясь от тех же посылов, что и Струве с Тырковой, попытался создать повествование не только о самом себе, т. е. индивидуальную биографию, но и коллективную биографию царской бюрократии конца XIX — начала XX в., причем всех ее уровней — низшего, среднего и высшего. Воспоминания Романова — в полном смысле слова апология (от древнегреческого «ἀπολογία» — «оправдание»), т. е. произведение, нацеленное на оправдание или защиту кого- или чего-либо, в данном случае — на оправдание и защиту старорежимного чиновничества. Оно, однако, под пером Романова предстает перед нами со всеми своими достоинствами и недостатками, в виде реальных, живых людей, а не шаржей, пусть даже гениальных. Причины того, что именно Романов взялся за такую задачу, коренятся в его делах и днях…

Владимир Федорович Романов родился 4 марта в Киеве и был крещен 19 марта 1874 г. в Киево-Новостроенской Троицкой церкви. По своему сословному происхождению Романов являлся разночинцем — его отец, Федор Михайлович Романов, на момент рождения старшего сына имел чин коллежского регистратора (самый низкий чин по «Табели о рангах» — 14-го кл.) и служил в Киевском окружном интендантском управлении. Мать новорожденного — Дарья Владимировна — происходила из дворянского рода Волжиных. Восприемниками младенца, крещеного протоиереем Алексеем Колосовым, стали прапорщик 2-го полевого инженерного управления Иосиф Борисович Федоров и вдова коллежского советника Надежда Ивановна Волжина, бабушка Володи по матери[3]. Позднее В. Ф. Романов значился как «сын титулярного советника»[4] (чин 9-го кл.). Не сделав блестящей карьеры, Федор Михайлович Романов поднялся до чина лишь надворного советника (7-го кл.) и дослужился до скромной должности старшего помощника по 4-му участку в городе Бендеры надзирателя 1-го округа Бессарабского губернского акцизного управления[5]. От супруги, Дарьи Владимировны, Ф. М. Романов имел еще одного сына и дочь. Алексей Федорович Романов (1875–1924) получил известность, поскольку в 1917 г. являлся членом Президиума Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства и в эмиграции опубликовал нелицеприятный отчет о ее деятельности[6]. Огромное влияние на формирование личности В. Ф. Романова оказала его мать — она была «довольно известной малороссийской писательницей», которой «„украинцы“ очень гордились»[7]. Однако своему сыну Д. В. Романова, считавшая Украину (точнее, в терминах того времени, Малороссию) нераздельной частью России, привила любовь прежде всего к русской литературе. В результате В. Ф. Романов, который с рождения говорил исключительно по-украински, позднее, в юности, отменно знал русский язык, а украинский — только понимал. С другой стороны, имея музыкальное образование и обладая прекрасным голосом и большими артистическими способностями, Дарья Владимировна входила в Бендерский театральный кружок. Его членами были двоюродная сестра Д. В. Романовой, М. К. Хлыстова, и братья И. К., Н. К. и А. К. Тобилевичи, получившие известность как основатели украинского профессионального оперного и драматического театра под сценическими фамилиями «Заньковецкая» и «Карпенко-Карый», «Садовской» и «Саксаганский». Показательно и другое — лучшие годы детства В. Ф. Романова прошли в имении матери Гладышево Радомысльского уезда Киевской губернии, в двадцати верстах от городка Чернобыль на реке Припяти. Здесь на маленького Володю влияние в сугубо русском духе оказывала его широко образованная бабушка — Надежда Ивановна Волжина, по причине чего Володя являлся типичным маменькиным сынком, но еще более — бабушкиным внуком. Таким образом, уже в детстве В. Ф. Романов невольно оказался как бы на острие украинского вопроса, тема которого, наряду с апологизированием царского чиновничества, проходит красной нитью сквозь его воспоминания.

Необходимо сразу оговориться, что В. Ф. Романов, как и подавляющее большинство его современников из Великороссии и Малороссии конца XIX — начала XX в., видел в украинцах (или малороссах) не особый народ, а часть единого русского народа. «В настоящее время, — писал в 1933 г. в эмиграции известный адвокат и общественный деятель Г. Б. Слиозберг, — мы постоянно слышим о вопросе украинском… То, что в настоящее время составляет предмет довольно острых дискуссий, представляется, однако, явлением новым, до революции неизвестным. <…> Трудно было бы указать точно этнографические границы Украйны. Даже язык украинский не мог бы служить отличительным признаком для распределения географических или демографических частей между Россией и Украйной. Тот украинский язык или, вернее, диалект, который встречается в Киевской, Екатеринославской, Черниговской и Полтавской губерниях, причисляемых бесспорно к Украйне, является языком смешанным, даже иногда с преобладанием русского над украинским. Ни в смысле этническом, ни в смысле политическом Украина прежде не выделялась из общего состава Российской империи». «Русская политика, — подчеркивал Слиозберг, — содержала лишь один момент борьбы против возможной пропаганды Галицийской Украины или Австро-Венгрии, а именно — борьбу против распространения украинской литературы и языка». Однако «политика правительства в отношении украинского языка не вызывала развития особых националистических тенденций в населении украинских губерний. Вопроса о самостийности Украины и даже об автономии, о соединении русских частей с Закарпатской Русью не существовало. <…> Украинские провинции не составляли того, что мы ныне называем частями территории, населенными национальным меньшинством. В отношении политическом Украйна никогда и ничем не отличалась от остальной России. Этим и объясняется то, что до войны и до революции украинского вопроса, как политического, не существовало. Обострение его является последствием не нормального развития и не культурных постулатов, а политическим последствием Великой войны и революции… Но как бы то ни было, заявление некоторых украинских политиков в настоящее время о том, что Украйна была угнетена прежним режимом, решительно не соответствует действительности, ибо никакого особого режима в отношении Украйны не существовало, кроме вышеприведенного отношения к украинскому языку»[8]. В сущности, со Слиозбергом согласен современный исследователь, полагающий, что преувеличивать силу украинского национального движения начала XX в. «не стоит», поскольку вплоть до революции 1917 г. «оно так и не стало массовым» и, например, в 1903 г. все его активисты могли поместиться в двух пассажирских вагонах[9]. Неудивительно, что к деятельности «галицийских украинцев» В. Ф. Романов, будучи «русским украинцем», относился более чем отрицательно.