«О Сергее Синякине»

Евгений Лукин

О Сергее Синякине

Когда милиционер начинает сочинять фантастику, встревоженное начальство вызывает его в кабинет и грозно стучит пальцем по краешку стола. Случается это, как правило, после первой публикации. Скольких я знаю ментов-фантастов, ни один из них подобной головомойки не избежал.

В чём, интересно, причина? Боязнь вольнодумства среди подчинённых или нечто эзотерическое, недоступное нам, простым смертным? Как, например, отнестись к тому факту, что вслед за приходом из рядов правоохранительных органов целой плеяды авторов немедленно грянули девяностые годы с их разгулом преступности?

Совпадение, конечно, но уж больно какое-то символическое.

Итак, вызывает начальство.

— Ваше сочинение, Синякин?

— Почему «Болотная сказка»?

— Ну так на болоте же всё происходит.

— А что вы хотели сказать фразой «И наступила эра свободного кваканья»?

— Просто сказка. А вы что подумали?

На Сергея Синякина ведь где сядешь, там и слезешь. Тем более что к выволочкам он привык. Боже, на какие его ковры только ни вызывали! Причём по самым разным поводам.

В связи с очередным бестактным поступком (нужного человека арестовал) затребовали Серёжу в партийные верхи. Пока не началось, сидит ждёт, а вокруг суматоха: бегают, суетятся, глаза у всех на лоб лезут.

— Где?.. Куда дели?..

— Да нету нигде…

— Не может быть! Ищите лучше!

— Да искали уже!..

Наконец не выдержал Синякин, полюбопытствовал:

— Что пропало-то?

— А вот положишь партбилет на стол, — зловеще отвечают ему, — тогда узнаешь!

Оказывается, личное его дело никак найти не могут.

— Так я ж беспартийный!

Немая сцена.

Сильно потом Серёжа по этому поводу горевал:

— Эх, ну что ж я сразу-то ляпнул! Сидел бы себе и помалкивал… Пускай бы как следует поискали!

Когда нас с ним знакомили, протянул он руку, представился:

— Синякин. Честный мент.

Меня, помню, поразили его шалая улыбка, радостно округлённые глаза и траурно-чёрные мешки под ними. Сердчишко у Серёжи уже тогда барахлило. Два инфаркта — не шутка (это ещё в ОБХСС, потом он перешёл на менее нервную работу — опером в убойном отделе).

Говорят, в гладиаторы подбирали большей частью толстячков крепкого сложения. Если так, то у Сергея Синякина была фигура гладиатора. В старом моём блокноте нашлась такая запись: «У входа в СП застенчиво круглился Синякин».

И за всё-то он брался с азартом. В том числе и за фантастику.

Поначалу дружба наша слегка напоминала соавторство.

— Что делать, Серёж? — в отчаянии спрашиваю я. — По сюжету герой должен дать жене оплеуху…

— И что мешает?

— Не за что!

— Погоди… Он ведь ей перед этим изменил?

— Изменил.

— Ну вот за это и врезал!

Но и я ему тоже, случалось, был кое в чём полезен.

— Чего хмурый, Серёж?

Сокрушённо покряхтывает.

— Да понимаешь… Придётся мне подводную лодку утопить.

— А как иначе? Если у Петра Первого была боевая субмарина, то он бы целый флот такой построил…

— А он и построил! Все морские сражения выиграны с помощью вёсельных подводных лодок. Просто ничего нам не сообщали. Только сейчас рассекретили…

Всё ещё колеблется:

— Ну а дальше-то — Полтавская битва…

— Так это ж замечательно! Подводная лодка в степях Украины! Не может быть, чтобы под Полтавой не было никакой речушки…

— Есть. Ворскла.

— Ну! Вот пусть в Ворскле и плавает!

— Да на кой она там нужна?

— Как на кой? Эвакуировать Петра в случае поражения…

Однако до настоящего соавторства у нас так и не дошло. Слишком уж стремителен был Серёжа. Попробовали разок — ну и, пока я корпел над одним абзацем, он успел изваять шесть страниц. На том наше соавторство и кончилось.

При этом назвать его борзописцем и строчкогоном язык бы не повернулся: да, черновик у Синякина выпекался с удивительной быстротой, а дальше начиналась въедливая кропотливая работа с текстом: правка, правка, правка — от первого словечка до последнего.

Но главное, конечно, не в том. Он всегда знал, ради чего пишет. Даже если начинал, что называется, с кондачка, обязательно выходил в итоге на некую парадоксальную мысль, переворачивающую привычные представления об окружающем нас мире. Повествование могло быть смешным, могло быть трагическим, но в нём обязательно присутствовала крупинка озорства, вокруг которой, собственно, всё и складывалось.

Я ведь по его милости стал однажды внучатым племянником Магомета.

Едем это мы с ним в Москву на какой-то фантастический шабаш. Стóит поезду тронуться, заходят попутчики — двое азербайджанчиков: серенькие, сухонькие, тихие. Общительный Синякин немедленно берёт их в оборот, то есть для начала знакомится. Один азербайджанчик таинственно молчит, другой с почтением сообщает, что его молчаливый спутник — человек не простой, дальний потомок Магомета (почему-то это укладывается в моей голове как «внучатый племянник»), а он, говорящий, — так, сопровождает.

Синякин приходит в восторг и выставляет на столик бутылку водки. Азербайджанчики пугаются.

— Нет-нет, — говорит тот, что сопровождает. — Внучатым племянникам нельзя.

— Нет, позволь! — заводится Синякин с пол-оборота. — Как это нельзя? В Коране что сказано? Виноградная лоза! Покажи мне в этой водке одну молекулу винограда! Это хлебное вино! Про хлебное вино в Коране вообще ничего не сказано…

Вконец запуганные азербайджанчики забираются от греха подальше на свои верхние полки и там затихают. А мы тем временем пропускаем по первой, по второй и уже собираемся пропустить по третьей, когда мимо нагло открытой двери нашего купе проходят двое милиционеров. Останавливаются, не веря счастью.

— Здравствуйте, — козырнув, опасно приветствует один и переступает порог. — Кто пьёт?

— Я, — с достоинством извещает Синякин.

— Как? Вы один?

— Да. Я один.

— Ваши документы.

Начальник убойного отдела вальяжно достаёт и протягивает свою грандиозную ксиву.

— Ну това-арищ полковник!. — обиженно взвывает мент. — Сами же, трах-тарарах…

— Нет, позволь! — заводится с пол-оборота Синякин. — Это моё купе. Я за него уплатил. Если попутчики не возражают…

И начинается спор. Крючкотворский, юридический. Стражи порядка сопротивляются, но темпераментный Синякин неодолим. Наконец утомлённые менты принимают компромисс: если дверь купе закрыта — пить можно, если открыта — нельзя.

Садятся и начинают составлять протокол на внучатых племянников. Синякин потом, правда, поправлял меня, что-де не протокол это был, а какая-то там другая бумага, но я в этих тонкостях не разбираюсь и во мне просыпается интернационалист.

— Ах так? — говорю. — Тогда и меня пиши!

И ведь настоял. Так вот и стал официально внучатым племянником Магомета.

Казалось, с его-то опытом оперативной работы гнать бы да гнать криминальное чтиво — роман за романом. Ничего подобного! Фантастике Сергей изменил лишь однажды, увлёкшись документальной прозой. Книга «Сталинградские зёрнышки» (впоследствии — «Горькая соль войны») ошеломила и читателей, и критиков. Каждое «зёрнышко» напоминало притчу. Так о Сталинграде никто ещё не писал. Недавно книгу переиздали в Москве, но подержать её в руках Серёжа, увы, не успел.

Кстати, то, что я сейчас пишу, тоже зёрнышки. Зёрнышки жизни замечательного писателя и человека Сергея Синякина.

Было ему присуще поразительное умение: решить старую тему совершенно по-новому. Или точнее: состыковать нестыкуемое. Скажем, взять абсурдную фантастическую идею и решить её в стилистике Варлама Шаламова. Пика известности Синякин достиг в так называемых «нулевых», когда его повесть «Монах на краю Земли» получила «АБС-премию» — самую престижную награду в российской фантастике. Вторую по счёту. Первую, кстати, отхватил я. Как мы тогда с ним гордились! Рассказывают, будто кто-то подошёл к Стругацкому и жалобно спросил: «Борис Натанович, а что „АБС“ и дальше только волгоградцам вручать будут?»

Боже, какой, помню, шум поднялся в прессе вокруг «Монаха»! Одни заходились от восторга, иные от возмущения. Да-да, представьте себе!

И «Кавказский пленник» хорош. На диво хорош. Вообще-то у Серёжи всё хорошо, но эти две повести особенно мной любимы.

Одно содержание чего стоит!

На краю Волгоградской области пасёт овец миролюбивый чечен. И приезжают к нему менты. «Мотай, — говорят, — в свою Чечню! Или плати…» Затем являются чеченские боевики. «Овец пасёшь? — говорят. — А нам людей не хватает! Ты чечен или кто?» А там и вовсе материализуются космические пришельцы. «Не могли бы вы, — говорят, — посетить вашу историческую родину, а то там нашего инопланетянина в заложниках держат…»

Смешно? Да, местами смешно. А на самом деле очень грустная история: герой и впрямь становится боевиком и уходит с бандформированием в Грузию.

А ещё мы любили сочинять друг о друге анекдоты. Точнее — байки.

Вот, к примеру:

«Звонятся в дверь к Синякину иеговисты. Тот открывает.

— Скажите, пожалуйста, известно ли вам настоящее имя Бога?

Синякин (мрачно):

— Мне даже его настоящая фамилия известна».

Или, скажем, так:

«Допрашивает он рецидивиста. Нашумел, наорал, голову заморочил. Тот не выдержал, говорит: