«Николай II»

«19-го января. Пятница. Встал около 10 час. Сняли перевязку с ноги и наклеили пластырь, чувствовал себя прескверно после ужина и с трудом пошел завтракать. Спал вместо прогулки. Пил чай со всеми у Ксении[7]. Общество было оживленное. В 8 час. поехали к Сандро[8] к обеду. Были одни товарищи. Играл хор гвардейского экипажа. Горбунов[9] рассказывал анекдоты до 12 1/4».

«20 января. Суббота. Остался очень доволен вчерашними рассказами Горбунова…Был у Сергея[10], он лежит с ветряной оспой. Чистили каток. Обедали в 7 1/2. Поехали во Французский театр. Давали «[La] Revoltee» («Мятежница»), неудачную вследствие переделок и сокращений пьесу. Вернулись домой в 11 1/2».

«23-го января. Вторник. Сегодня было мое маленькое приемное утро. Завтракали: д[ядюшка] Альфред, Н. К. Грис и Оболенские. На катке было очень весело Я наконец надел коньки и валял во всю мочь за мячиками. Пили чай с Воронцовыми и Ольгой. Страшно дрались с ними у Ксении. В 7 час. обедали у Оболенских. Отлично танцевали у Воронцовых до 3-х часов».

«25 января. Четверг…На каток приехали три Воронцовых. Возились с ними после чаю. Велел сделать у себя на письменном столе телефон, говорил через него с Сергеем. Закусывали одни. В 9 час. начался детский бал, как в 1887 г. От души веселился».

Как видим, интересы 22-летнего наследника цесаревича сводились исключительно к развлечениям. И если бы не даты, то эти записи можно было бы принять за дневник 12—14-летнего дворянского недоросля. А между тем 28 апреля 1890 г. Николай заносит в дневник торжественную запись: закончил свое образование «окончательно и навсегда»!

Что же царь писал в дневнике о военной технике? Вот, 20 августа 1914 г. Николай впервые видит русские линейные корабли принципиально нового типа — дредноуты «Севастополь» и «Гангут». «В 9 1/2 поехал в Петроград и посетил заканчивающиеся линейные корабли — «Севастополь» и «Гангут». Осмотрел их довольно подробно. Они производят сильное впечатление — палубы чистые, только четыре башни по три 12 орудий в каждой. На обоих работы подходят к концу и рабочих была масса. Григорович угостил хорошим завтраком на яхте «Нева». Погода была солнечная»[11].

После осмотра чуда тогдашней авиационной техники — четырехмоторного гигантского бомбардировщика «Илья Муромец» — никаких комментариев!

А вот недавно показывали по телевидению документальный фильм, где царь в 1915 г. осматривает взятые в крепости Перемышль трофейные австрийские орудия. Видно много интересной техники, в том числе крепостные башенные установки. Такие башни сотнями состояли в крепостях Франции, Германии, Австро-Венгрии, Бельгии и т. п. В России была 1 (одна!) такая башенная установка в крепости Осовец, но ее царь никогда не видел. И вот царь с абсолютно равнодушным лицом обходит трофейную технику. Представьте на секунду, как к ней бы кинулся «бомбардир Петр Михайлов». А голос за кадром слащаво цитирует письмо царя к жене: «Я выкопал штыком цветок и посылаю его тебе».

В дневниках огромное место уделено смотрам, полковым праздникам, униформе и т. п., и никогда не упоминаются прицелы, дальномеры, радиостанции, взрыватели и прочая «ерунда».

В 1997 г. в серии «Жизнь замечательных людей» была опубликована книга А. Н. Боханова «Николай II». Там о Николае сказано: «Прекрасно владел английским, французским и немецким языками, писал очень грамотно по-русски». Заглянем в дневники нашего грамотея. Вот перл в 14 лет: «Пожарные поливали сад, и мы вымочились там», а нот перлы в 26 лет: «Подходя к Севастополю начало покачивать», или: «Отвечать приходится на всякую всячину вопросов — так что совсем теряешься и с толку сбиваешься». Вместо «тетеревов» их величество пишет «тетере-Вей», и прочая, и прочая. Конечно, грамотность — понятие относительное. Любопытно, с кем в этом отношении Боханов сравнивает Николая? Разве что с самим собой?

Чем дальше читаешь Боханова, тем больше дух захватывает: «Из всех предметов ему [Николаю] особо нравились литература и история. Еще с детства он стал страстным книгочеем и сохранял эту привязанность буквально до последних дней своего земного бытия. Всегда переживал, если в какой-то день у него не было достаточно времени для чтения. Его пристрастия с годами вполне определились: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов». Поскольку никаких доказательств Боханов, естественно, не приводит, то придется отослать читателей к дневникам и письмам Николая II. Пусть они попробуют найти там упоминания о Чехове или Лермонтове.

Лично мне не хочется придираться к Николаю. Ну что, он обязан читать классиков? Другой вопрос — не хочешь — не читай, но и другим читать не мешай. Увы, Николай за первые 10 лет царствования палец о палец не ударил, чтобы снять запреты хотя бы со строчки «секретных» произведений Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Достоевского. Первые запрещенные произведения русских классиков открыла народу революция 1905–1907 гг., а окончательно с их творчеством стало возможно знакомиться лишь после свержения Николая II, столь горячо «любившего» классиков.

Почти все знаменитые монархи (Людовик XIV, Екатерина II, Наполеон и др.) были окружены толпой лучших национальных поэтов и писателей и находились в переписке с иностранными писателями и философами. В отличие от них, Николай II ни разу не изъявил желания увидеть А. П. Чехова или Л. Н. Толстого, хотя сделать это было более чем просто.

В 1939 г. в Белграде с помпой было выпущено солидное издание эмигранта С. С. Ольденбурга «Царствование Императора Николая II», где читаем: «Положение гр. Л. Н. Толстого в дореволюционной России вообще свидетельствует о таком умении самодержавной власти проявить широкую терпимость, которое едва ли присуще многим современным правительствам». Как тут не умиляться, прямо «как гордимся мы, современники, что он умер в своей постели». А в чем вина Л. Н. Толстого, в чем суть его «преступлений»? Восьмидесятилетний старик сидит в глуши, в деревне, пишет о своем понимании мира, мало Того, учит непротивлению злу насилием. Надо ли говорить, что идеи Толстого вступали в противоречие с теорией и практикой эсеров и большевиков.

Сразу после восшествия Николая II на трон Толстой пишет рассказ «Сон молодого царя», где, не называя имен и даже страны, в иносказательной форме показывает теневые стороны жизни России. Причем все было написано в предельно почтительном тоне.

«— А как ты думаешь? — спросил молодой царь жену.

— Я думаю не так, — сказала молодая умная женщина, воспитанная в свободной стране. — Я рада этому твоему сну, я думаю так же, как и ты, что ответственность, лежащая на тебе, ужасна. Я часто мучаюсь этим. И мне кажется, что средство снять с себя, хотя не всю, но ту, которая непосильна тебе, ответственность есть дело очень легкое. Надо передать большую часть власти, которую ты не в силах прилагать, народу, его представителям, и оставить себе только ту высшую власть, которая дает общее направление делам».

Как был наивен Лев Николаевич! «Молодая умная женщина, воспитанная в свободной стране», да еще дипломированный доктор философии, наставляла муженька: «Будь Иваном Грозным». Несколько месяцев потребовалось Толстому, чтобы избавиться от иллюзий в отношении молодого царя. Тем не менее до самой смерти он никогда не призывал к свержению монархии.

И какую же линию поведения выбрал Николай по отношению к любимому писателю? Произведения графа Толстого запрещены, а распространители их оказывались за решеткой. Агенты охранки непрерывно наблюдали за Львом Николаевичем еще со времен Александра II, Николай же возвел наблюдение на качественно новый уровень. Лев Николаевич теперь освещался как снаружи постоянными посетителями Ясной Поляны, например, репортером газеты «Русское слово» Иваном Дирллихом (агентурный псевдоним Блондинка), так и изнутри — собственной прислугой.

Но арестовать писателя Николай не решился — это стало бы его первым поражением на внутреннем фронте. Впервые царь почувствовал свое бессилие. И тут кто-то из советников предложил предать Толстого анафеме, что и было оперативно исполнено. Позже все апологеты Николая II тщательно затушевывали это событие или, по крайней мере, представляли внутренним делом православной церкви, к которому Николай II-де не имел никакого отношения. На самом же деле даже формально Николай II был главой русской православной церкви. И руководство Синодом и даже местные церковные власти назначались лично царем. Отлучение Толстого от церкви не могло не быть утверждено царем.

Следует отметить, что действительно Николай читал сравнительно много художественной литературы, но подбор книг был бессистемным. В дневнике он часто путает героев с их авторами. По дневнику или его письмам практически невозможно определить его оценку той или иной книги. После посещения театра иногда следовала запись, понравился спектакль или нет. Но и тут трудно определить, чем вызвана положительная или отрицательная реакция. Так, например, запись от 9 июля 1914 г.: «Был хороший недлинный спектакль». Запись через три дня: «Был длинный юбилейный спектакль». Как видим, названия спектаклей не приводятся, а оценка дается, очевидно, по степени утомляемости Его Величества.

В дневниках царя, его письмах и мемуарах приближенных автор не нашел и намека на то, что император читал какие-либо научные труды, за исключением книг по истории Древнего мира и Средних веков.