«Мадемуазель де Робеспьер»

Жорж Ленотр

Мадемуазель де Робеспьер

Глава из книги

Paris revolutionnaire

Vieilles maisons, vieux papiers

par Georges Lenotre

Premiere serie

P., 1904, pр.43-60

Недавно, листая старое досье семидесятилетней давности у одного нотариуса из квартала Турнель, я наткнулся на завещание сестры Робеспьера:

«Желая, прежде чем оплатить дань природе, которую должны отдавать ей все смертные, дабы стали известны мои чувства касательно памяти моего старшего брата, я заявляю, что всегда знала его как человека, исполненного добродетели, и протестую против всех бесчестящих его писем, которые были приписаны мне. Затем, желая дать распоряжения относительно того, что я оставлю после смерти, я назначаю своей единственной наследницей мадемуазель Рен-Луизу-Викторию Матон.

Написано и подписано моей рукой, в Париже, 6 февраля 1828 года.

Мари-Маргарита-Шарлотта де Робеспьер»

Эти строки начертаны твердым, круглым, мужским почерком, без запинок и ошибок правописания. К документу приколот конверт, в который он был вложен, и который нотариус распечатал 1 августа 1834 года, в день смерти Шарлотты. Я счел очень волнующим этот крик протеста, брошенный через столько лет после Термидора старой девой, жившей, закутавшись в свой траур; проходя через бури нашей истории, ничего не видя и не забывая; сохранив через полвека свое негодование столь живым, как в и первый день, и выразив его в том специфическом стиле, который сохранил устаревший аромат речей о Верховном существе.

Это сподвигло меня перечитать те удивительные «Воспоминания», что нашли у неё в виде рукописи, которую один робеспьерист запоздало опубликует в конце 1834 года. Ах, какими нежными красками обрисован там Робеспьер! Какая чувствительность, какое милое смирение! Герои Флориана кажутся по сравнению с ним похожими на Тиберия; каждая строчка воспевает мягкость его нрава, чистоту его сердца, его ровный характер, простоту его обычаев. Он разводит птичек… он оплакивает смерть голубя… И вот он, будучи судьей трибунала в Аррасе, отказывается от должности, чтобы не выносить смертный приговор: послать на смерть человека, эта мысль для него невыносима!

Вот каким мучительным было отчаяние сестры, когда она узнала, что злодеи покушались на жизнь Максимилиана: «Погрузившись в печаль, я не хотела жить; я почитала смерть за благо…» И какие трагические проклятия в адрес «подлых термидорианцев»! Это было в 1827-1830 годах, когда Шарлотта написала этот идиллический рассказ, и изобразила себя оплакивающей на протяжении сорока лет своего любимого брата, страдая от восхищения, которое память о нем внушала ей, и повторяя беспрестанно: «Ах, если бы он был жив!»

Увы! Нужно избавиться от иллюзий: если бы он был жив, Шарлотта, возможно, не написала бы этого. Определенные страницы в архивах, затерянные в ворохах документов революционной полиции, внесли некоторые сомнения в искренность её сожалений. Они жестоко нескромны, эти старые папки Общей полиции: они показывают людей лишенными необходимого, казалось бы, грима в объективе истории. Мадемуазель де Робеспьер, без сомнения, не представляла себе, что там найдется однажды опровержение романа, с помощью которого она надеялась создать обманчивое представление для потомков.

Детство Шарлотты было печальным: мать умерла; отец, призванный на чужбину таинственными обстоятельствами, покинул Аррас в 1766 году и больше туда не вернулся. Максимильена и его брата приютил дед с материнской стороны, пивовар Карро; девочки укрылись у теток де Робеспьер, старых дев, очень благочестивых, но очень бедных, которые не смогли долго справляться с возложенной на них задачей. Ситуация взволновала аррасского епископа. Шарлотта и её сестра Анриетта, умершая молодой, были приняты по его рекомендации в благотворительный приют Манар, в Турне, которым управлял отец-иезуит. Бедные дети жили там, их содержали и кормили на протяжении девяти лет; там их научили читать, писать, шить и плести кружево; по выходе им выдали одежду, «соответственно их положению».

Таким образом, девочки были пристроены, и у настоятеля аббатства Сен-Вааст, дома Бревуа д’Юлюша, дошли руки до того, чтобы проявить интерес к судьбе Максимильена и его брата Огюстена. Старший брат был помещен в коллеж Людовика Великого; младший был отправлен в Дуэ, в ожидании времени, когда его в свою очередь примут в знаменитый парижский коллеж.

Прошло много лет; лишь в конце 1781 года Шарлотта и два её брата воссоединились в Аррасе. Они стали вести общее хозяйство в доме на улице Рапортер, который еще существует. Их средства были скудными. От матери оба Робеспьера унаследовали не более 400 ливров ренты, Шарлотта получила столько же. Но поскольку должность адвоката приносила мало денег, приступили к капиталу, который был быстро растрачен; к 1789 году от него не осталось ничего. Избрание Максимилиана в Генеральные Штаты и его обоснование в Париже, поскольку после окончания работы Законодательного Собрания он был избран общественным обвинителем, потребовали новых жертв. По просьбе брата, и несмотря на пророчества старых теток, что надо страшиться будущего, Шарлотта отказалась от своего скромного наследства, она даже отдала Максимилиану тысячу ливров, которые сэкономила, копейка к копейке, и шесть серебряных столовых приборов, спасенных от катастрофы. По возвращении Неподкупный обязался никогда не покидать свою сестру{1}, и фактически, Шарлотта покинула Аррас, чтобы поселиться рядом с ним, когда он был избран депутатом Конвента.

Робеспьер обитал теперь в доме столяра Дюпле, на улице Сент-Оноре, где он жил «среди дураков и сплетниц», по словам Дантона. Квартируя у Дюпле, его жены, их дочерей, которые окружили его заботой и осыпали лестью, он нашел там новую семью, и когда приехала Шарлотта, она была принята как чужая. Однако Дюпле согласился поместить её у себя, и предоставил ей апартаменты на втором этаже, выходящие на улицу, полностью отделенные от комнаты, где жил Максимильен – первая претензия.

Шарлотта обиделась; мадам Дюпле резко дала отпор; состоялся неприятный разговор, и мадемуазель Робеспьер покинула дом, побудив своего брата последовать за ней. Вдвоем они поселились на улице Сент-Флорантен. Но жена столяра не считала себя побежденной: не прошло и месяца, как она с триумфом привела своего великого человека обратно в дом на ул. Сент-Оноре. Покинутая Шарлотта осталась одна, и приготовилась к скандалу, когда положение спас Огюстен Робеспьер: он был направлен с миссией в Итальянскую армию вместе с Рикором, коллегой по Конвенту, и принял решение увезти сестру с собой. Мадам Рикор, очаровательная и легкомысленная молодая женщина, также отправилась в путешествие, которое началось весело: члены Конвента в миссии были подобны государям, они пересекали Францию в комфортабельной карете. В Ницце генерал Дюмербион и офицеры его штаба ухаживали за гражданками Рикор и Робеспьер: приглашения, увеселения, конные прогулки; это было прекрасное время для Шарлоты. Некоторым патриотам, умирающим с голоду, не понравилось, что она «строит из себя принцессу». Они сговорились, чтобы в момент, когда она войдет в ложу театра, забросать её помидорами. Но, «твердая в своей добродетели», она мало волновалась из-за таких пустяков.

К несчастью, добродетель мадам Рикор была не столь непоколебимой. Огюстен Робеспьер кое-что знал об этом, и, поскольку важничанье Шарлотты было помехой веселью, он использовал свою неограниченную власть и отдал приказ своей сестре немедленно покинуть армию. Разъяренная, негодующая от такого публичного оскорбления, она наняла место в частной карете, которая направлялась в Париж, и на следующий день отправилась в дорогу.

Когда она вернулась в свое пустое жилище на улице Сен-Флорантен, то поняла, что покинута. Отвергнутая своими братьями, ради которых она сняла с себя последнюю рубашку, она осталась без средств. Пытаясь помириться с Максимильеном, она передала для него через соседку две баночки варенья. Злопамятная мадам Дюпле тотчас отослала их ей обратно. «Унесите это, - сказала она посыльной, - я не хочу, чтобы она отравила Робеспьера».

Дела были плохи; Дюпле жили в постоянном страхе. Убежденные, что все на свете замышляют убить их постояльца, они держали его за тройными засовами, и у него не хватило здравого смысла отвлечь подозрения этих людей, которых страх свел с ума. Шарлотта узнала это по собственному горькому опыту: Максимильен дал ей знать, что хотел бы её видеть; она примчалась. Он встретил её дружелюбно, казалось, даже заинтересовался её участью, и дал ей понять, что в ситуации, в которой она находится, жизнь в Париже дорога и бесполезна, и он был бы счастлив, если бы она вернулась в Аррас. Она была согласна на все…

Тем более что его друг Жозеф Лебон, прибывший за два дня до того из своего проконсулата в Артуа, завтра возвращался на свой пост: он любезно согласился сопровождать Шарлотту, и она покинула брата в кратчайший срок. Лебон во все время пути был очень услужлив; но лишь только прибыв в Аррас, мадмуазель Робеспьер узнала, что на неё донесли в народное общество как на аристократку!{2} Она испугалась: весь штат Лебона был предан Робеспьеру: красавец Далле, важная персона в трибунале, был близок Максимилиану в связи с тем, что снабжал его галстуками; Дарте, общественный обвинитель, друг Лебона, получал его указания прямо из дома Дюпле, с которыми он регулярно переписывался. Даже в тюрьме Шарлотта нашла своих знакомых: её двоюродный брат Карро был занят там раздеванием заключенных. Мужчины и женщины стояли перед ним обнаженными, а он перетряхивал их одежду, выворачивал карманы, и заставлял замолчать недовольных, похваляясь уважением, которое питал к нему «его добродетельный родственник» Робеспьер{3}.