«Оставь надежду всяк сюда входящий»

Павел Паныч

Оставь надежду всяк сюда входящий

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вниманию читателя предлагается исповедь человека, который из своих 40 лет 20 провел за решеткой. И остался при этом человечным и благородным, принимающим чужую боль как свою собственную, со своими понятиями о справедливости, чести, достоинстве и рыцарстве.

Судьба Павла Паныча одновременно и типична, и нетипична для «спецконтингента» переформированной украинской системы исполнения наказаний, оставшейся во многом старым советским ГУЛАГом. Типична, потому что в ней принято ломать непокорных зеков, применяя насилие.

Вначале в детском доме не пожалели полуголодных мальчишек, укравших торты в магазине, и Павел попал в исправительную колонию для малолетних. А потом… Человеку, однажды попавшему в жернова системы, очень трудно из нее выбраться.

Всякий раз, когда он, будучи человеком неравнодушным, остро реагировал на проявления несправедливости, особенно в отношении женщин, детей и больных, его наказывали, избивали, пытали. Он испытал на себе почти весь существующий ассортимент жестоких пыток. Но не сломался, а всегда выступал против пыток, ставя на кон собственную жизнь (и перенес две клинических смерти!).

Паныч и в заключении, и на свободе продолжает всеми возможными способами добиваться, чтобы информация об издевательствах над заключенными в ряде учреждений, о пытках дошла до государственных органов, и чтобы виновные были привлечены к ответственности. Именно описание пыток в Алексеевской колонии № 25 в Харькове, сделанное Павлом, побудило делегацию СРТ — Европейского комитета по предупреждению пыток и дурного обращения — посетить эту колонию в 2012 году (перевод фрагментов доклада СРТ о визите в Украину в 2012 году, касающиеся колонии № 25, приведены в приложении).

Именно в этом характерная особенность Паныча, отличающая его от других заключенных, — неукротимое желание добиться справедливости, прекратить пытки и другие преступления в пенитенциарной системе и наказать тех, кто эту систему пыток выстроил и поддерживает. Собственно, и написание этой книги мотивировано прежде всего этим желанием.

Предвижу сомнения читателя: но ведь Паныч совершал преступления, значит, кому-то причинил зло? Я думаю, что это не так, что причиной его бед является чересчур эмоциональная и доверчивая натура, в некоторых случаях его доверчивость граничит с наивностью. Именно это стало причиной его последней долгой отсидки.

Впрочем, судите сами — ничто так хорошо не характеризует человека, как написанный им текст.

Я благодарю всех, кто содействовал выходу этой книги в свет, и особенно — Елену Сапожникову, набравшую рукопись Павла на компьютере.

Евгений Захаров

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Одиночная камера, в которой мне доведется провести два месяца. Два месяца в полной изоляции от всех! Камера метр двадцать в ширину, метра четыре в длину. Как правило, стандартный набор: умывальник, туалет, нары, вмонтированные в стену, которые днем пристегнуты. Небольшой столик, приваренный к батарее и с надлежащим сиденьем (или скамейкой), которое так же приварено к железу. Рама оконная одинарная, это явно отражалось на холоде в камере при январских морозах. Но, слава Богу, батареи еще дают о себе знать, значит не так уж и плохо. Можно еще и полотенцем укрываться, сидя на корточках, ведь оно у меня широкое и длинное. И надышав внутри, можно греться. На первый взгляд, это сложно — сидеть в таких условиях, но сложно будет тогда, когда представишь себе, в каких условиях сидят в Германии, Англии. Но если подумать, как сидели триста лет назад, то это роскошь, наверное, буду сравнивать с условиями содержания трехсотлетней давности, тогда я буду все это ценить.

Но как провести свое одиночество? Ведь находясь здесь два месяца, нужно как-то жить!? Ну, начну с того, что одиночество — это понятие растяжимое, какая раз-ница, когда ты находишься среди тех, с кем тебе поговорить не о чем, и ты точно так же, как сейчас, гоняешь мысли про себя, не озвучивая их вслух. И разве это одиночество! Одиночество — это когда у тебя не осталось ни одной родной души, а это очень страшно, потому что теряется смысл жизни.

Очень страшно, когда тебя уже некому назвать сыном, отцом, любимым. А это одиночество — всего лишь маленький пустяк, который можно провести с пользой для себя.

Но какую можно извлечь пользу из «одиночной камеры»? Ведь то, что ты думаешь, читаешь, — это все лишь для себя. А если бы я всегда жил для себя, то сейчас просто не сидел бы в одиночной камере. Но можно эти два месяца провести и не для себя, ведь есть ручка, листики бумаги. А это значит, все то, что я думаю или хотел бы рассказать, я могу изложить на бумаге. Потом передать текст издателю, и, если он его заинтересует, то моя рукопись будут напечатана! Ну, а что можно написать такого, что могло бы вызвать интерес не только у издателя, но и у общества? Любое общество всегда состоит из людей, а каждый человек — это отдельная жизнь. И каждый человек свою жизнь прожил как-то, и нельзя найти две одинаковые жизни, точно так, как нельзя найти две одинаковые снежинки. Только вот снежинки одна красивее другой, а человеческие жизни не всегда могут радовать другого.

Я решил: напишу о своей жизни во всей ее красе. А там уже время покажет, что из этого получится.

У каждого человека в жизни случаются разные обстоятельства, и в основном в памяти откладываются лишь те, которые ему не безразличны. Вот и в моей памяти отложились такие моменты, которые я запомнил навсегда.

Зима 1979 г. Мне четыре года, и мама везла меня на санках в детский садик. Снег шел настолько сильный, что было невозможно смотреть. Но все же детское любопытство свое брало, и мне сквозь прищуренные глаза удавалось рассмотреть вокруг бушующую зиму. По пути в садик к нам присоединилась еще одна мама, державшая за руку девочку, которая рядом почти бежала и мельком посматривала на меня.

Несмотря на сильный холод, она была легко одета, маленькая болоньевая курточка и на голове тоненький платок. На ногах ее были резиновые сапоги, которые уже хорошо износились.

Я понимал, что ей очень трудно бежать за своей мамой и попросил свою маму покатать эту девочку на санках. Мама, конечно, охотно согласилась, но ее мама сердито возразила: «Какие санки, и так времени нет, опаздываю на работу». И она побежала еще быстрее.

Вот уже открылись двери садика, и мне в лицо хлынул теплый поток воздуха. Мамины руки с любовью снимали с меня теплые одежды, что не скажешь о девочке. Ее мама так грубо снимала с нее вещи, что мне показалось, будто она в чем-то провинилась.

И вот мы уже находимся с ней с остальными детьми, где мне уже представилась возможность поближе рассмотреть ее. Каким бы я на тот момент ребенком ни был, но даже тогда понимал, что эта девочка из малообеспеченной семьи. На ней было длинное платье ниже колен, которое скрывало на коленях дыры. Но если платьем хоть немного можно было скрыть эти дыры на протертых колготках, то пятки на ногах, которые виднелись сквозь колготки, скрыть было невозможно. Ей, конечно, было стыдно ходить среди других детей с такими дырами, и она нашла способ скрывать свои поношенные колготки. Садилась на пол, подворачивая свои ножки под себя, что позволяло ей все полностью закрывать платьем. И если другие дети бегали, резвились, играли, то она вставала лишь по необходимости, кушать, туалет и прочее. А все остальное время она тихо сидела в углу, и лишь по глазам ее можно было прочесть огромное желание быть среди всех.

Я был стеснительным мальчиком по отношению к девочкам, а что касается мальчиков, то ни было ни одного, с кем бы я не подрался. Уступить — я такого слова не знал, и не имеет значения, прав я или нет. Даже стоя в углу, с таким же самым, как я, мальчиком, умудрялся подраться. Но с появлением этой девочки я изменился. Мне было интересно абсолютно все, что касалось ее, но как познакомиться с ней, я еще не представлял.

На следующий день, когда мама меня привела в садик, я увидел, что этой девочки еще нет. Сначала я почему-то обеспокоился, но потом, когда увидел в окно девочку, приближающуюся к садику со своей мамой, я успокоился и решил спрятаться в раздевалке среди вещей. Девочка меня увидела, но не увидела мама. Она как всегда очень грубо ее раздевала, бормоча про себя: «Видишь, дрянь, из-за тебя опоздали». До этого момента я никогда не мог представить что-то подобное, что мама может так говорить со своим ребенком. Но следующее, что мне довелось услышать, заставило меня в свои детские годы увидеть взрослыми глазами. «Если ты скажешь, что голодная, то вечером дома получишь».

Стоя среди вешалок, на которых висели вещи, я просто не мог пошевелиться, настолько неведомое и неприятное я узнал для себя. Оно было для меня настолько страшным, что я боялся даже об этом рассказать своей маме. Но я все так же сидел среди вещей и продолжал следить за всем происходящим. Оказалось, что мама девочки еще не закончила проявлять свои материнские чувства, и, схватив девочку рукой за ее поношенное платье, она со всей силой тряхнула ее, что даже послышался невольно вырывающийся дрожащий голос: «Да». Такое тихое, словно ангельское прозвучало. Ее глаза смотрели на меня, я увидел улыбку, которой она пытается скрыть свою боль, отношение ее родителей, которое лишило детства. Эту грубость матери со своим ребенком прервал приход следующих родителей, которые также опоздали. И я увидел, как ненавидящая своего ребенка мама моментально переродилась в очень любящую. «Оленька, смотри, не балуйся и слушайся воспитателей».