«Кое-что о Федоре Михайловиче и о других»

Глеб Горышин

Кое-что о Федоре Михайловиче и о других

Бориса Ивановича Бурсова похоронили ранней весной, при изрядном морозе на кладбище в Комарове. Там хоронят видных деятелей литературы и искусства. Под соснами-елями Комаровского кладбища Анна Ахматова, под сенью ее креста близкие ей — по местожительству в Комарове — поэты Гитович и Клещенко...

Бориса Ивановича Бурсова опустили в могилу рядом с его соседом по даче Геннадием Гором...

Кладбище в Комарове в боровом лесу; по веснам здесь играют концерты певчие дрозды, а так тихо — вечный покой.

На комаровское кладбище покойнику можно угодить только с разрешения губернатора (прежде — первого секретаря обкома). На хлопоты у губернатора ушло время, Бурсова предали земле на седьмой день после кончины. Покойник — существо терпеливое, безропотное.

Мороз расщипался, шапку снимешь — хватайся за уши. Вышел к гробу академик Панченко, гривастый, с архиерейской бородой, сказал так: «Вы были последним человеком, из ныне живущих, кто говорил моему отцу в Пушкинском доме: «Миша, ты». Вы вместе с отцом ушли на войну. Мой отец не вернулся. Прощайте, Борис Иванович! Царствие Вам небесное!»

Замерзшие, влезли в автобус. Разлили поминальные чарки. Выпили, загомонили. Приехали на поминки под соснами ученики профессора русской литературы Бурсова, нынче сами профессора.

И уехали. А я остался в Комарове, поскольку имею вид на жительство в том самом месте, где витают тени бывших видных деятелей, рядом с ахматовской «будкой». И у меня есть время подумать, повспоминать, как оно было, чем кончилось. (Для видных деятелей — вечным покоем под Комаровскими соснами. Комаров тоже был видным деятелем — профессором биологии. Здесь он живал — в Келломяках; его имя присвоили поселку, прижилось. Где упокоился профессор Комаров, никто в Комарове не знает).

С Борисом Ивановичем Бурсовым вышла такая история... То есть я буду излагать историю моего знакомства с профессором или мою версию его истории. В одно прекрасное время мне выпала карта получить жилплощадь в самом старом писательском доме в Ленинграде. В тридцатые годы над трехэтажным домом постройки XVIII века для Конюшенного певческого общества — возвели надстройку в два этажа, сселили в дом с признаками двух эпох всех наличных писателей города на Неве (острословы прозвали дом «недоскребом»). В зловещем году из дома на канале увозили по ночам в небытие видных деятелей советской литературы, в порядке поступления доносов. Нынче дом обвешан мемориальными досками, как породистый пес медалями: Шишков, Саянов, Ольга Форш, Рождественский, Зощенко... На нашей лестнице жили в свое время Соколов-Микитов, Томашевсхий, Рождественский, Зощенко, Кетлинская...

Некоторое время я жил на одной площадке с Борисом Ивановичем Бурсовым. Он был в ту пору полным сил и мыслей литературным «старцем», такого возраста, как ныне я, а я был «вьюношей» лет сорока пяти. В дневные часы (в начале семидесятых) литературовед Бурсов исписывал с обеих сторон малого формата листочки совершенно неудобочитаемыми каракулями. Разобрать их, перепечатать на машинке могла только его жена Клавдия Абрамовна. Бурсов писал свою главную книгу — «Личность Достоевского»... В послеобеденное время, поближе к вечеру, мы с Борисом Ивановичем выходили на прогулку. В порядке вещей; младший вел старшего под ручку. Однажды я написал статейку о наших с профессором хождениях по каналам, канавкам, Мойке, Фонтанке, Летнему саду, Марсову полю... Статейка называлась «Прогулки под ручку». Я ее отдал корреспондентке «Литгазеты» в Ленинграде — газетной барышне. Особы этого рода сохраняют в себе свойства барышень до седых волос. Нынче их расплодилось пруд пруди — на ниве демократии; все испакостили своей безмозглостью, продажностью сатане в обличии демократа. Особенно мутят воду радио- и телебарышни. Тогдашняя барышня статейку мою сочла неудачной: «Не тот уровень разговора». Я послал статейку в редакцию в верные руки (барышню послал в соответствующее место), ее напечатали. Борис Иванович Бурсов «ухмыльнулся в усы» (хотя усов у него не было). Вообще он был саркастический мужчина и вместе с тем трогательно беспомощный, как котенок, в житейских делах.

Двойственность его натуры прочитывалась в выражении глаз: вроде сильный характер, ум хитро-мудрый — и затуманенность, расплывчатость мечтательного существа не от мира сего.

Мы с Борисом Ивановичем проходили под ручку пять лет, за это время я от него воспринял полный университетский курс русской классической и советской литературы, а также диамата, истмата, истории, психологии. Из повести его собственной жизни запомнились такие эпизоды: в бедной крестьянской семье в Воронежской губернии полно детей. Один из них — будущий профессор — заболел тяжелой болезнью, может быть, тифом. Мать молила Бога, чтобы Бог прибрал ребенка: так-то легче и ему, и семье. Ребенок выжил, этот случай запомнил. Если кто-нибудь говорил профессору о преимуществах жизни в крестьянской самодержавной России, в сравнении с послеоктябрьской, он отбривал собеседника, по складу ума не доверял чему-либо вне опыта, пусть со ссылкой на высший авторитет. Ум его был по-крестьянски упрямый, хоть кол на голове теши.

В гражданскую войну деревню, где жили Бурсовы, брали красные и белые. Те и другие угоняли со двора главного кормильца — коня. Вместе с конем родители отряжали и отрока Борю, со слабой надеждой коня вернуть, если выпадет случай. Так маленький Боря побывал у красных и у белых, поучаствовал в гражданской войне. Впоследствии в суждениях о литературе, посвященной гражданской войне, прибегал к свидетельствам собственной памяти. Вообще, обширность памяти возвышает ученого-литературоведа над пишущей братией; это — его талант. Особенно высоко профессор Бурсов ставил «Тихий дон» Шолохова — за правду изображаемых событий и музыку русского языка. К инсинуациям вокруг авторства Шолохова профессор Бурсов отнесся с брезгливостью. Для него личность автора сказывается в произведении с той же неповторимостью, как характер в судьбе.

В первый раз юноша Бурсов увидел паровоз, когда ему было семнадцать лет. В беседах Борис Иванович не раз упоминал этот факт своей биографии — воистину редкостный, в среде даже «красной профессуры». Далее его повела по жизни любовь к чтению книг — эта особенная страсть русских мальчиков, известная из истории литературы, на примере Горького, ближе к нам Шукшина и многих других. Само собою понятно, что при царском режиме крестьянская нужда впрягла бы сына пахаря в общее тягло. Ломоносовых единицы, зато полным-полно Ванек Жуковых... Советская власть дала сельскому парнишке путевку на рабфак, потом институт — и откроется дверь в излюбленную науку — русскую литературу.

Борис Иванович любил рассказывать, как его взяли в армию в первый месяц войны, сначала бойцом в пехоту, но пригляделись и произвели в политбойца или что-то в этом роде. На фронтовых совещаниях и слетах читал лекции о патриотизме русской литературы, о Пушкине и Льве Толстом. И что самое удивительное — слушали, затаив дыхание. Так и прошел всю войну в рядах действующей армии, демобилизовался с погонами капитана, с фронтовыми медалями.

Докторскую диссертацию Борис Иванович Бурсов защитил на тему: «Национальное своеобразие русской литературы». Последующие годы отданы Льву Толстому... Ученики Бурсова в университете рассказывали мне, что на его спецсеминары по Толстому стекалось множество народа. Не то, чтобы Бурсов красно баял, напротив, речь его то и дело спотыкалась; он говорил не по-писанному, а на ходу размышлял. Слушатели становились соучастниками рождения мысли. Лектор выдвигал тезу и побивал ее антитезой. В бурсовских семинарах не было ничего освоенного, пройденного: профессор не преподавал свой предмет, а давал пищу для размышления; истину вместе искали. В этом и состоял интерес бурсовских семинаров.

Житейская стезя свела меня с литературоведом Бурсовым в ту пору, когда энергия его ума переключалась с Толстого на Достоевского. Не в том смысле, что профессору наскучил Толстой, увлек Достоевский, нет, Бурсов исследовал космос русской классической литературы и в нем планеты первой величины: Толстой, Достоевский. В то же время прогревались труды-монографии: Пушкин, Гоголь. Бурсова воодушевляла идея не обособления, а взаимопроникновения русских гениев, их единства в высшей точке выражения национального духа. Этой идее подчинены книги «Личность Достоевского» (1972 г.), «Судьба Пушкина» (1985 г.). «Тайна Гоголя» осталась в планах-набросках...

А пока что — погружение в Достоевского — самого непостижимого русского гения, до полного растворения собственного я в его безграничности. Из того времени запомнилась предпринятая нами с Борисом Ивановичем поездка в Старую Руссу. В доме Достоевского на берегу реки Перерытицы помещалась музыкальная школа: прекрасное дело — детей учить музыке да еще и бесплатно. О таком благе для народа Федор Михайлович едва ли мог и помечтать. Однако профессор Бурсов и я при нем — как водитель машины и единомышленник — нагрянули в Старую Руссу, дабы музыкальную школу выселить, а дом вернуть его владельцу: пусть в доме обитает дух, тень бывшего хозяина, дом принимает гостей из всех волостей. То есть явилась идея создания дома-музея Ф. М. Достоевского в Старой Руссе, благо дом сохранился в том виде, в каком его приобрел писатель.

Идея исходила от местного жителя Георгия Ивановича Смирнова, учителя истории, в войну командира батареи гаубиц, с иконостасом наград, рубцами и шрамами на тщедушном теле. Георгий Иванович под конец жизни положил все силы, прежде всего, неукротимую силу духа, на служение памяти Федора Михайловича Достоевского в своем родном городе — Старой Руссе, выведенном в романе «Братья Карамазовы» под именем Скотопригоньевск.