«И дева плачет на рассвете... Весенний рассказ»

Глеб Горышин

И дева плачет на рассвете...

Весенний рассказ

К первой моей публикации в «Бежином луге» вводное слово написал редактор сего милого сердцу издания, мой друг многолетний Александр Апасов, в свойственной ему манере увлечения предметом изображения, с некоторыми преувеличениями и трогательным великодушием. За что спасибо тебе, мой друг сердечный! Спасибо за «Бежин луг»!

Предварить мой новый рассказ вступительным словом редактор «Бежина луга» препоручил мне самому, что исполняю с некоторым смущением в душе: что сказать о себе? Жив курилка. По прошествии долгой жизни, с катаклизмами в ней общего и личного характера, продолжаю писать в жанре самоизъявления. Когда-то такую манеру письма окрестили «лирической прозой». Было время равнения на субъективизм; личное начало в сочинении отвергалось в пользу общественных закономерностей... Занятия литературным сочинительством разнообразных индивидуумов почиталось общим процессом. В наше время, во всяком случае на поверхности, процесс стал как будто затухать, опять же в силу общественных закономерностей. Нынче, берясь за перо, понадеяться можно только на личное начало в самом себе.

И вот изъявляю себя — в прозе или в стихах, — с трепетом осознаю, каким богатством владею, что вечно прекрасно-животворяще — русский язык. Пишу — как будто разговариваю со множеством русских людей, зачерпываю из бездонной криницы слова, обороты, образы. Возделываю свой словесный огород: небось еще кому-нибудь пригодится.

Литература соединяет нас, русских, приобщает к наследию веков, золотому фонду нации —Богом нам данному языку. Работа над языком требует полного прилежания, как всякое общеполезное дело. В меру сил служу русской литературе — в этом главное о себе; все другое не так важно.

Читателям «Бежина луга» низкий поклон!

День был хороший (кажется, 25 апреля). Ходил по безлюдному Комарову, вынашивал весенний рассказ. Как весна — иные спешат высадить рассаду в парники, другие ударяют по девкам, третьи волокутся на демонстрации, а я вынашиваю (выхаживаю, высиживаю) весенний рассказ. Для рассказа явилась... нет, не завязка, завязки не будет, равно и развязки... Вспомнил: замечено, что счастливые семьи похожи одна на другую, а расстроенные каждая наособицу. Так же и весны: уложилась в календарные сроки — выходит весна-красна, а запоздает или поспешит — и состроит кислую мину. Нынче весна порывистая: с загорающими на пляже у Петропавловки в Марте, с морозами по ночам, метелями в канун мая; в лесу полно снегу. Сегодня слышал в вершинах сосен поющих дроздов, пригодится в рассказе. Комарово — место обитания певчих черных дроздов.

Шел по комаровскому пляжу босой, по пояс голый, вбирал чуть внятное солнце, шершавость песка, как городской кот, привезенный после зимы на дачу, кидается на траву. На скамейке сидел старый дурак, седой, брыластый, пузатый. Он обратился ко мне, как к малолетку: «Молодой человек, вы что, и купались?» (Старый дурак не старее меня, пожалуй, моложе.) А на заливе у берега лед. Я ему: «А вы, папаша, купались?» — «Да нет, я думал, может, вы купались». — «Купайтесь, кто же вам мешает?»

Дураков у нас пруд пруди, и все насмешливо-высокомерные, делают замечания. И еще прорва алкашей, гадких хануриков, тоже уверенных в своей правоте. Кого почти нет, так это задумавшихся, спрашивающих себя: «Кто я таков?»

Иду в весенний день по совершенно пустому Комарову, вижу зябликов, говорю: «А вы, зяблички, чего накликаете дождь?» Вижу скворца, говорю: «Ах ты, скворец желтоклювый!» Вижу трясогузку, говорю: «Ах ты, трясогузочка длиннохвостая!» Вижу Володю-кочегара, он мне говорит: «Как ваше здоровье?» Когда со мной был инфаркт, в Комарове, Володя нес меня на носилках и еще трое с ним, с третьего этажа Дома творчества писателей в карету «скорой помощи». (Приходит на память когда-то слышанная присказка-меню; «На первое щи, на второе овощи, на третье карета «скорой помощи».) Я говорю Володе: «Здоровье ничего». — «Хотите выпить? — предлагает Володя. — У меня есть американский спирт. «Рояль» я не пью, дерьмо, а этот совсем другое дело». — «Спасибо, Володя, в другой раз».

В эту весну у меня ничего здоровье. Можно писать весенний рассказ. Может быть, уже начал писать? Что такое рассказ? Запечатленное переживание. Ну да, весеннее. Зимних рассказов я не пишу. И летних.

Вечером истопил печь, сел к столу, излагал переживание в рифму:

И вот что еще бывает весною: сгребание листьев, хвои, веточек гибкими женственными граблями с длинными пальцами. Наши политологи любят употреблять заезженную шутку про грабли: не наступай на грабли, не то ногу поранишь да еще себе же черенком в лоб врежешь. Между тем кто-то изобрел мягко причесывающие грабли без острых зубьев. Госпремию дали? Ну вот... Я сгребаю прошлогоднюю листву в кучи, то же делает каждый дачник весной. В том нет особой нужды: прорастет трава, все покроет; действие больше ритуальное. Куча легко подпаливается, горит споро, клубится белый неедкий дым, пахнет весной. То есть весна пахнет первым лиственным дымом, как ранняя осень пахнет дымом сжигаемой на огородах ботвы.

Весной в Комарове я первым делом хватаюсь за грабли, гребу-расчесываю участок, сижу у огня, у дыма, ворошу золу. Паля весенние костры, занимаюсь естественным делом; костры палят испокон веков — в России, ближнем Зарубежье, дальше не знаю. Весной убирают, прихорашивают землю; ничего нет лучше, чем заниматься естественным делом. В другие времена года мои дела по большей части неестественные: что-нибудь написать, написанное продать (никто не берет, а возьмут, шиш заплатят) или участвовать в прямом, тайном голосовании, сидеть в криворылой компании, кого-нибудь осуждать. Да мало ли что... По веснам выпадает счастье сжигать прошлогоднюю листву...

Но сколько ни дыми, со всех сторон наползают воспоминания. Я помню то время, когда Комарово называлось Келломяками. Комаров, в честь кого переименовали, академик-ботаник, очевидно, живал в Келломяках в одной из дач, подаренных академии Сталиным. На комаровском кладбище академика Комарова нет. Недавно в Комарове выстроен замок-особняк с башенкой под цинком (только с одной стороны я насчитал девять дымоходных труб). Говорят, его построил некто Комаров, в прошлом повар из ресторана, неподалеку от того места, где в замке-особняке времен Финляндии на Карельском перешейке (говорили, что это дача Маннергейма), за высоким сплошным зеленым забором жили первые секретари Ленинградского обкома. Одного первого убивали, другого перемещали вверх, вниз; поселялся последующий. После войны жил Попков Петр Сергеевич, его, говорят (те, кто знает), били головой об стену на допросе по ленинградскому делу, а потом еще приговорили к расстрелу за измену родине. После Попкова был Андрианов: привезли откуда-то с Урала произвести полную замену руководящих кадров после ленинградского дела, то есть учинить мясорубку. Сделал и сгинул. Хорошо ему помогал Фрол Козлов, поглянулся Хрущеву, был высоко вознесен; после кончины удостоен Кремлевской стены. Толстиков не пришелся ко двору, отправили послом в Китай. Еще кто-то был... Романов жил в другом месте и нынче живет. Последний первый секретарь, проводивший свободное время в Комарове за зеленым забором, — Юрий Филиппович Соловьев.

Нынешний комаровский Комаров, в прошлом повар из ресторана, построил замок-особняк с таким расчетом, чтобы можно было выдержать нападение бандформирования или толпы разъяренных бедняков, не позабывших лозунг: мир хижинам, война дворцам! Или даже осаду воинской части с легкой артиллерией: особняк обнесен капитальной кирпичной стеной с элементами декора, по типу кремлевской. Первые секретари обкома высокомерно-самонадеянно отгораживались от любопытства народных масс дощатым забором. Правда, у них была охрана (небось есть и в замке у Комарова): против угла секретарской территории помещалась будка, в ней денно и нощно сидел молодой ментик, то есть несколько ментиков посменно. Проходя мимо будки, я сочувствовал сидельцу: не сторожевая собака, молодой человек, а лучшие годы проводит в будке.

На прогулках вдоль зеленого забора всякий раз приходила мысль: каково здравствующему первому секретарю по ночам встречаться с духом убиенного? За что убили мужика? Может, и не герой, но — победитель: Ленинград врагу не сдали, победный салют грянул над берегами Невы — и в каждом сердце и в моем, мальчишеском тогда сердце! Победителя не судят, а здесь без суда.. Ах, какое подлое дело!

Нынче есть умники-демократы, нас по «ящику» вразумляют: сдали бы Ленинград немцу, и не надо бы несчастным блокадникам в муках с голоду помирать. Париж сдали, французы под немцем вино попивали и хоть бы что. Ну, хорошо... Только давайте вспомним, господа умники задним числом, господин президентский советник Виктор Петрович Астафьев — ты-то знаешь, сам брал у немцев русские города: города все были ненаселенные, население изводили, угоняли в рабство. Города превращали в руины. Петергоф худо-бедно восстановили, второго Санкт-Петербурга русским бы не построить, даже и с помощью братских народов. История у нас одна, Петр Первый не повторится и новый Пушкин не заведется. Каково бы нам, русским, без нашей стойкости, жертвенности, без несданных Москвы, Ленинграда, Сталинграда, без исторического примера — без веры в себя?!

В надгробие Пушкина в Святых Горах немцы, уходя, заложили семьдесят мин: убить всех, кто придет прикоснуться к национальной святыне, заодно взорвать последнее пристанище, прах поэта. Такова была установка фашизма в войне с Россией — чтобы и духу русского не осталось. А мы еще сами изводим себя — головой об стену на допросе, из танковых пушек по всенародно избранным... Бедные мы!