«Горит свеча в моей памяти»

Миша Лев

Горит свеча в моей памяти

Предисловие

«Еврейские годы» — так Миша Лев (1917–2013) назвал одну из глав этой книги.

Воспользуюсь определением жанра, которое он дал своему творчеству: документальная проза. И, не углубляясь в творческую биографию покойного друга, назову лишь некоторые книги из его литературного наследия.

«Если бы не друзья мои». Вместе со всеми курсантами Подольского военного училища Миша защищал подступы к Москве. В ходе боев попал в плен. Именно друзья помогли ему избежать унизительной смерти в выгребной яме (пуль для евреев фашисты пожалели).

«Партизанские тропы». Название само анонсирует содержание.

«Собибор». Повесть о восстании в лагере смерти Собибор. Руководителем восстания был советский лейтенант Александр Печерский. Убив почти всех находившихся в лагере эсэсовцев, узники совершили побег. Лагерь оказался рассекречен, и немцы были вынуждены сами взорвать его, чтобы таким образом скрыть следы своих чудовищных деяний.

«Суд после приговора». Если перед названием поставить слово «якобы», получится реальная картина того, как в послевоенное время в ФРГ проходили так называемые суды над бывшими палачами.

«Перо Рус». Так население одного из районов Югославии называло командира партизанского отряда Петра Оранского, доставившего оккупантам много хлопот.

Представляемая читателю книга — не повторение того, что есть в этих и других произведениях Миши Лева. Разве что иногда, по ходу повествования, упоминаются некоторые описанные прежде события. Книга «Горит свеча в моей памяти» была опубликована в 2014 году уже после смерти автора. Отдельные главы из нее до этого были напечатаны в выходящей в Нью-Йорке газете «Форвертс», поэтому они содержат объяснения малопонятных американскому читателю обстоятельств. Готовя русскую публикацию мемуаров Миши Лева, переводчики позволили себе сократить эту избыточную для российского читателя информацию.

Автор возвращается памятью в годы детства и отрочества, в еврейский колхоз, к бесправию и голоду тех лет. Покинув родной дом и уехав в Харьков, а позже в Москву за образованием, Миша хочет приобщиться к литературной работе, но вскоре его путь к писательству преграждает череда печальной памяти запретов на издание еврейских журналов и газет, ликвидация еврейских учебных заведений и библиотек.

О своем участии в борьбе с немецким фашизмом Миша Лев (не могу его, моего старого друга, назвать отстраненным словом «автор») пишет почти пунктиром, без подробностей побега из лагеря военнопленных и двух лет партизанских боев с врагом. О том, что он был начальником штаба партизанской разведки, тоже упоминает как бы между прочим, «по мере необходимости».

Зато с присущим ему душевным теплом пишет о тех, с кем судьба свела его в белорусских лесах, например, о пожилой женщине Хаше Беркович, которая под видом нищенки ходила по деревням и добывала необходимые партизанам сведения или в роли гадалки намекала крестьянам на скорый разгром гитлеровцев. Кстати, много добрых слов сказано и о самих крестьянах, которые делились с партизанами «последним ведерком картошки, ложечкой соли, цигаркой махорки, смешанной с корой».

Во время одного из последних моих звонков Мише он впервые за все годы нашего общения (и не только по телефону) не то чтобы пожаловался, но голос все-таки выдал: «Я уже три месяца не подходил к письменному столу». А это значило: он еще многое из намеченного не дописал.

Будем благодарны Мише Леву за то, что приобщил нас к нелегким временам в истории еврейской культуры. Хотя когда они были легкими?..

Горит свеча в моей памяти

Назад к началу

Я, слава Богу, дожил до глубокой старости, и, видно, давно уже пора подвести итоговую черту. Пока что все откладывал, но, может быть, уже надо начать.

Далекое прошлое невозвратимо. Но думаю, что для былого феноменальная память не обязательна. Похоже, жизнь сама отобрала и в скрытой глубине уберегла незаметные, но главные следы. Так что, пока они еще есть, их надо оживить…

Свет и тень. Тяжелая и одновременно счастливая жизнь. Судьбы людей, чье дыхание давно остыло. На первый взгляд личные, а на самом деле общие для каждого еврея проблемы, которые продолжают тлеть.

Сейчас отвинчу колпачок ручки, которой еще могу водить, разглажу эти белые листки бумаги и сразу переведу время почти на целое столетие назад. Они следуют за мной, годы детства. Оживают во всей своей правде — такой, какой она была. И требуют размышлений.

Не с этого бы хотелось начать. Но что делать, если я еще захватил и, как мне кажется, запомнил кровавые погромы Гражданской войны. Среди трехсот тысяч еврейских детей, чьих родителей убили бандиты, были и мои двоюродные сестры. Одна из них, Броня Прицкер, потом оказалась в знаменитой Малаховской детской колонии[1]. Именно там ей привили любовь к еврейской книге.

Сирот регулярно навещала элита нашего народа, а многие ее представители там дневали и ночевали. Марк Шагал не только преподавал детям рисование, но и стоял рядом с поварихой, чтобы, не дай Бог, одному ребенку не досталось ложкой каши меньше, чем другому. То же самое можно сказать о выдающемся еврейском композиторе и музыковеде Юлии (Йоэле) Энгеле. Уж не говоря о наших писателях и поэтах — Дер Нистере, Ехезкеле Добрушине, Довиде Гофштейне. С детьми они говорили не только голосом, но и сердцем.

Погребище[2] — местечко, каких сотни. Но здесь стояла моя колыбель. Это место было началом моего мира, началом всех моих подъемов и падений. И если бы только моих. Еще 363 года тому назад[3] злодеи Богдана Хмельницкого согнали всех евреев Погребища в синагогу и заживо сожгли.

Однако, словно из-под земли, в моем местечке снова появились евреи, и, несмотря на ограничения прав и преследования, они, как Бог повелел, стали множиться.

Прошло еще сто лет, и на тебе, опять горькая беда, новая злая напасть — гайдамаки. Так называли восставших украинских крестьян[4], которые воевали против польских шляхтичей, а заодно и против «жидов», в большинстве своем ремесленников, для которых кусок хлеба с солью уже был радостью. В Умани[5] последователи Хмельницкого оставили густой лес надгробий. Но и Погребище они не забыли: грабили, насиловали, убивали.

Непрошедшее детство

Во время Гражданской войны в Погребище и многих других местечках создавались отряды самообороны. Люди поняли, что им рассчитывать не на кого. Я знаю, что значит воевать, но в трудную минуту надо полагаться только на себя. Нынче уже не гуляют атаманы, но врагов у нас не меньше, чем было когда-то. Боль не покидает нашу память.

В этой рукописи, как говорится, вся моя прожитая жизнь. Мое детство следует за мной по пятам. Прошло больше девяти десятков лет, выросла новая поросль — уже третье, если не четвертое поколение, а у меня все еще, словно из тумана, выплывают мои первые воспоминания.

Это было в базарный день. Я и моя старшая сестра (помню даже ее черные как смоль длинные косы, венком обрамлявшие голову) куда-то идем по узким улочкам и переулкам, пересекаем полный зелени и цветов двор. Мы уже дошли до центра местечка, когда неподалеку от церкви я вдруг, без всякой причины, вырываю свою ладонь из ее руки и, словно жеребенок, убегаю. Надо же было такому случиться, чтобы именно в этот момент и в этом месте извозчик Янкл вез в своем фаэтоне седока и налетел прямо на меня. К счастью, он вовремя остановился, но меня задело уздечкой, и лошадь несколько раз харкнула на меня липкой слюной. Испуганного, оплеванного меня привели домой, раздели догола, осмотрели со всех сторон, ощупали, но ничего не нашли (я только начал после этого происшествия заикаться, но со временем и это прошло), и передали на руки дедушке Шлойме-Лузеру. Я очень любил прижиматься к нему, и дедушке, думаю, это доставляло удовольствие. Если внук начинал плакать, он мог утешить его без слов. Дедушка был сухощав, на поблескивающей лысине — шелковая ермолка. У висков выступали синие жилы. Лицо избороздили глубокие морщины. Худая, вытянутая шея, длинная, широкая борода, разделенная на две равные части. Его делом было изучение Торы. Для него эти занятия были не только долгом, но и наслаждением. Встав на заре, дедушка произносил «Мойде ани», не спеша, как того требует закон, омывал руки и, еще не взяв в рот куска хлеба, брался за молитвенник[6].

Молился дедушка наизусть. Сидел, согнувшись, по-стариковски опустив плечи, и вслух произносил святые слова. Когда ему передали «добрую весть» о том, что собираются закрыть синагогу, где у него было свое место у восточной стены[7], он, прикусив кончик бороды, с болью произнес:

— Они свернут себе шею, но евреи останутся евреями.

Дедушка любил чай, только что налитый из кипящего самовара. Вместо сахара он в стакан бросал кусочки твердых, подрумяненных в печи сушек. В тот несчастный день он пододвинул ко мне свой недопитый стакан и велел мешать ложечкой, тогда чай станет сладким. Дедушкины слова значили для меня очень много, и я принялся старательно мешать, но ничего не вышло. В конце концов я не выдержал, разревелся и закричал:

— Мешай, мешай, сам мешай!

Дома часто не было сахара. И, бывало, мама приговаривала с улыбкой и одновременно со вздохом:

— Мешай, мешай, чай станет сладким.

Евреи с недостатками