«В поисках потраченного времени, или Воспоминания об ИМЛИ»

Вадим КОВСКИЙ

В ПОИСКАХ ПОТРАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ, ИЛИ ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ИМЛИ

Рубеж веков — время воспоминаний и автобио­графий. Что-то среднее между тем и другим пред­ставляет и этот очерк; два десятилетия жизни, про­веденные в стенах одного и того же учреждения, Института мировой литературы Академии наук СССР (ныне — РАН). История увлечений и разочарований, уходов и возвращений, конфликтов и компромиссов, длинная, как семейная жизнь, закончившаяся раз­водом. История института, проросшая в автобиогра­фию. История, в которой так или иначе "отразился век", со всем его тоталитарно-пропагандистским вздором и цензурным удушьем.

Автор не претендует на масштабное изображение Института (в конце концов, и в то время, о котором пойдет речь, здесь работали замечательные ученые), а лишь рассказывает о том, чему был свидетелем и в чем так или иначе участвовал. Он заранее просит у читателя прощения за то, что находится в центре повествования и как бы занимается самоподачей: в мемуарном жанре, когда он склоняется к автобио­графии, такое иногда бывает. С другой стороны, читатель вправе упрекать автора за конформизм: ве­роятно, следовало бы уйти из института раньше, чем накопился материал для подобных повествований. Правда, тогда они не были бы написаны...

Кстати, о читателе. Он (мы) ведь тоже не без греха и тоже на протяжении всего двадцатого века терпел и сотрудничал... Режиссер Марк Захаров, размышляя в "Новой газете" о последствиях многолетнего сожительства граждан со шварцевским Драконом, задается резонным вопросом: "Имею ли я историческое право целиком считать себя здоровым человеком? Нет, никак не имею". Трудно не присоединиться...

Автору не повезло — он попал в институт в исторически мертвый сезон, наступивший после известной "оттепели". В сезон частичного ремонта Системы, уже давшей трещины. Однако Система потому и системна, что целое так или иначе присутствует в каждой ее кле­точке. Клеточкой был сектор истории русской совет­ской литературы. С изучением в нем реальной исто­рии Система боролась как могла. Но ведь и борьба с историей является частью исторического процесса. Автор всеми силами пытался уцелеть в бессмыслице происходящего и даже сохранить некоторый опти­мизм. Время от времени он сбегал из ИМЛИ в "живую жизнь", чтобы глотнуть свежего воздуха. "Живой" и "мертвой" жизни посвящены в этих воспоминаниях некоторые интермедии и зарисовки, которые, наде­юсь, не позволят читателю окончательно загрустить.

Из моего фрунзенского "далека" московский Институт мировой литературы Академии наук СССР виделся ареопагом, в котором заседали бородатые высоколобые мудрецы, достигшие вершин литера­туроведческой мысли. Постояв около длинной фигу­ры зазеленевшего от времени, с развевающимися на ветру бронзовыми волосами, Максима Горького, я с трепетом вошел в тяжелые двери старинного особняка Жилярди на Поварской, не зная еще, что мне придется провести в этом здании почти четверть века и пересмотреть многие мои романтические представления о собственной специальности.

К середине 60-х годов "оттепель" сошла на нет. Опять набирала силу цензура. После скандала с "Доктором Живаго" назревал новый, почище первого, - вокруг Солженицына. Исподволь готовились высылки неугодных писателей за границу. Завершилось и то счастливое время моей жизни в ИМЛИ, которое со­впало не только с аспирантурой, но и с работой секто­ра А. Г. Дементьева над двумя томами "Истории рус­ской советской журналистики". Сектор заседал раз в неделю, и каждое заседание было праздником. Оба тома "Журналистики" были изданы в 1966-1968 го­дах. После этого издания я уже получил возможность самым непосредственным образом наблюдать про­цесс, если можно так выразиться, "развития застоя".

"Застой" начался в институте именно с 70-х. Я вправе говорить лишь об Отделе советской литера­туры и русском его секторе — это мой угол обзора: разные отделы работали по-разному, и зарубежники, "классики", а тем паче — "древники" (чем дальше от современности, тем лучше) находились, я думаю, в более выгодном положении. Конец 60-х, как раз тог­да, когда я был принят в штат института, трудно на­звать "застойным" просто в силу целого ряда бурных драматических событий, в нем развертывающихся. Близилось крушение "Нового мира" Твардовского, и понятно, что эта ситуация, связанная с судьбой Дементьева, в нашем секторе воспринималась осо­бенно болезненно. Процесс ликвидации журнала был долгим и мучительным, и я помню, как, зайдя однажды на Пушкинскую площадь, в "Новый мир", я застал Де­ментьева в его кабинете в совершенно раздерганном и встрепанном виде: через несколько минут предсто­яло очередное партийное собрание, где коллективу предстояло решать, кого следующим бросить в пасть Молоху, то бишь уволить, чтобы журнал еще немного продержался на плаву. По лестнице, со второго эта­жа, где обитало начальство журнала, спускался мне навстречу человек с приятным русским лицом пожи­лого Есенина. Лицо было до странности знакомым, я, на всякий случай, поздоровался. Человек посмотрел сквозь меня белыми прозрачными глазами и ничего не ответил. Впечатление было такое, будто он нахо­дится в состоянии полной отключки. Позже я понял, что это был Твардовский...

Только что арестовали сотрудника сектора Ан­дрея Донатовича Синявского. За несколько месяцев до ареста он ходил уже сам не свой, замкнутый, мрачный, опустив голову и ни на кого не глядя, — видимо, чувствовал, что кольцо сужается, замечал слежку. Относительно того, как "контора" вышла на след "Абрама Терца", существует множество гипотез (одна из них выглядит вполне достоверной: "Терц" в западном издании процитировал письмо Горького, хранившееся в архиве Горького в ИМЛИ, но запраши­вал его только Синявский, что и было зафиксировано в листке выдачи). Однажды Синявский сорвался на каком-то заседании, где обсуждали текстологиче­ские проблемы. Речь шла о рукописи фурмановского "Чапаева". Автор статьи обращал внимание на то, что в прижизненном издании пропущена целая страница (Фурманов, читая верстку, этого не заметил). "Можно было и десяток страниц потерять, он бы все равно не заметил", — куда-то вбок саркастически буркнул Синявский. Разразился скандал. Болгарский про­фессор, присутствовавший на заседании, кричал, что на "Чапаеве" выросло целое поколение болгарских коммунистов. Дементьев укорял Синявского, которо­го высоко ценил, за неожиданную бестактность. Тот неловко оправдывался.

После ареста Синявского началась целая серия партийных собраний — выясняли, кто "просмотрел врага". "Стреляете по своим!" — возмущался на об­щем партсобрании парторг нашего отдела М. М. Куз­нецов. Светлана Аллилуева, дочь Сталина, как на грех тоже числившаяся в парторганизации института, протестовала против "охоты на ведьм". Вскоре она оказалась на Западе. По поводу процесса над Синяв­ским и Даниэлем в институте выступал генеральный прокурор. Через несколько дней я слушал его до­клад перед московскими писателями в Центральном доме литераторов. В прениях Борис Балтер нервно вопрошал с трибуны: "Что же с нами происходит? Я вот недавно разговаривал с моим другом Василем Быковым, вспоминали войну. Мы — боевые офицеры, не боялись водить свои батальоны в атаку, а теперь боимся каждого неосторожного слова в этом зале!" Зал угрюмо молчал.

Дементьева заставили вновь вынести на обсужде­ние уже обсужденную и рекомендованную к защите кандидатскую диссертацию его аспиранта Юрия Буртина и отказать в ее приеме только потому, что Буртин, согласно принятому обычаю благодарить всех, кто помог диссертанту советами, осмелился поблаго­дарить и Синявского, уже арестованного. Разверну­лась чистка по отделам, стали исключать из партии. Голосовали, как правило, единогласно. Докатилось и до нашего отдела: исключали из партии одного аспиранта — за неверные оценки прозы Синявского и его статьи о социалистическом реализме. С этим исключением связаны самые неприятные и тяжелые минуты моей жизни.

Сотрудники главного литературоведческого ин­ститута страны произведений "Абрама Терца" не знали и были вынуждены осуждать их, не читая, как это делали в свое время действительно не имеющие к литературе никакого отношения авторы известных писем по поводу романа Пастернака в "Литератур­ную газету". Жизнь "втемную" становилась нестер­пимой, и я попросил в дирекции, чтобы мне дали почитать тексты Синявского. Для аспиранта, да еще иногороднего", решиться не это было далеко не просто. Книжки извлекли из сейфа и посадили меня читать в укромном углу кабинета Владимира Роди­оновича Щербины, одного из столпов официозного советского литературоведения. (Так же впоследствии выдавали особо настойчивым членам Союза писателей в парткоме, в дубовой комнате ЦДЛ, альманах "Метрополь".) "Город Любимов", сказать честно, никакого впечатления на меня не произвел — проза Синявского показалась мне малоинтересной и ис­кусственной. Эссе о социалистическом реализме выглядело яркой и остроумной публицистикой, не более (я лишь восстанавливаю свое тогдашнее вос­приятие). Реакция государства, обрушившегося на эти вещи всей своей мощью, арест их автора выгля­дели параноидально необъяснимыми. Во всей этой истории меня эмоционально и лично задевал лишь сюжет "жизни под маской", контраст между произ­ведениями "Абрама Терца" и тем, что он писал в ИМЛИ "по плану" — о пролетарской поэзии, о Горьком, о прозе периода Великой Отечественной войны и пр. "Двойной стандарт", как бы сейчас сказали (будто был возможен иной!). Легче мне от собственной "информированности" не стало. Напротив, я должен был тщательно ее скрывать, потому что не мог себе позволить в сложившихся обстоятельствах в адрес Синявского ни одного критического замечания.