«Максим из Кольцовки»

Максим из Кольцовки

Советский народ окружает большим вниманием и любовью известных творческих работников всего фронта искусств: музыкантов, певцов, балерин, танцоров, художников, скульпторов.

Среди музыкальных учреждений почетное место занимает Государственный Академический ордена Ленина Большой театр СССР. Он играет заметную роль в культурной и общественно-политической жизни нашей Родины. Велика честь быть артистом Большого театра СССР. Только одна эта, чисто формальная сторона невольно ставит певца, балерину, музыканта на виду общественности. Широкая аудитория — «публика» — хочет все знать о своих любимых артистах. У каждого из них своя биография, свой путь в искусстве, свой творческий почерк.

Особый интерес вызывает жизненный путь одного из известных представителей оперного искусства Максима Дормидонтовича Михайлова, его необыкновенная судьба в наше необыкновенное время!

Только Великая Октябрьская социалистическая революция открыла для него, деревенского бедняка, двери в искусство. Но когда мечта стала реальной возможностью, начинать жизнь оперного певца пришлось с большим опозданием. Условия, созданные Советской властью, дали возможность наверстать упущенное.

Звание Народного артиста как нельзя более соответствует Максиму Дормидонтовичу: неразрывная связь во всем творчестве с народом — вот что является для него характерным.

В годы Великой Отечественной войны Максим Дормидонтович был вместе с защитниками Родины, много времени провел на фронтах, давая концерты. Арии и песни, исполняемые артистом, приобретали здесь особый смысл. Разве его не окружали сотни живых Сусаниных, в любую минуту готовых повторить подвиг легендарного героя?

А когда прошелестели над страной победные знамена, Максим Дормидонтович поехал туда, где начиналась борьба за подъем разрушенного гитлеровцами народного хозяйства. С концертами М. Д. Михайлов объехал много областей Советского Союза. Наверное, и сейчас еще женщины, старики и дети в деревнях и селах вспоминают о том, как пели вместе с Народным артистом любимые русские песни!

Началось строительство Волго-Донского канала, и Максим Дормидонтович бросил клич: «Артисты, на стройки!» Он обратился с этим призывом к участникам совещания в ЦК ВЛКСМ, выступил с ним в печати и сам первый отправился в путь, чтобы песнями вдохновлять строителей на трудовые подвиги. Почин Максима Дормидонтовича был горячо подхвачен работниками искусств.

Честный и благородный труд Максима Дормидонтовича Михайлова, его вклад в советское искусство высоко оценены. Он награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени, дважды удостоен Государственной премии первой степени.

Более двадцати лет связывает меня с этим русским самородком совместная работа в Большом театре и в гастрольных поездках по стране. Жизнь Максима Дормидонтовича в Большом театре проходила на моих глазах — как зрителя и как певицы. Он поражал всех не только своими природными данными, но и необыкновенным трудолюбием, поистине русским упорством в преодолении трудностей. Мягкий и доброжелательный, вместе с тем и принципиальный, он стал как бы совестью актеров.

Припоминаются дни нашей большой поездки на Дальний Восток, Сахалин. Из-за пурги и бездорожья мы, застревая на перепутьях, коротали время в воспоминаниях о прошлом, раздумьях о будущем. В длинные вечера, когда за окном бушевала вьюга, как бы до дна раскрывались души собеседников, и все поведанное Максимом Дормидонтовичем оставило неизгладимый след в моей памяти. Тогда-то у меня и созрел план написать о нем книгу.

Первое издание книги «Максим из Кольцовки» было тепло встречено читателями. Для нового издания мною значительно расширены главы, отражающие работу М. Д. Михайлова в Большом театре над оперными ролями, его неустанные творческие искания, полнее рассказано о работе в кино и о его зарубежных поездках.

Я буду рада, если мои записки будут полезны молодежи, вступающей на трудный путь служения народу искусством, участникам художественной самодеятельности, любителям пения и слушателям университетов культуры.

Май 1958 г. — сентябрь 1960 г.

Часть первая

ШЕЛ ПАРЕНЕК ИЗ ДЕРЕВНИ

Отец и мать у Максимки умерли давно. Кроме Максимки, самого младшего, у деда Михайлы осталось еще пять внучат, круглых сирот.

Хозяйство их было никудышное, а надельный участок так мал, что, как ни старались, своего хлеба хватало только до ползимы. И старшие братья Максимки с осени уходили в город на заработки. Не лучше было и в других семьях. Недаром их деревня звалась «деревней нищих», хотя у нее было и настоящее название — Кольцовка.

Выдался Максим весь в деда: как хрящ крепкий, характером упрямый, настойчивый и голосистый. «Колядовать» на святках ребята без Максимки не ходили. И хотя он был ростом меньше всех, голосом сравниться с ним никто не мог. Так чисто и громко выводил он «Рождество», что всюду, где б они ни «славили», им были почет и угощение.

Часто Максимка приставал к деду:

— Споем «Ваньку-ключника» или «Лучинушку»!..

Дед пел теперь очень редко и то больше себе под нос, но Максимке отказать не мог. Усядутся на завалинке — стар да мал — и поют: то в один голос, то со «второй», Максимка будто тенор, а Михайла бас, и все, кто мимо идет, останавливаются.

Стоило где-нибудь заиграть гармони, как Максимка был уже тут как тут. Пел вместе со всеми, а если одного, бывало, заставят, сейчас же затягивал любимого «Ваньку-ключника».

Нравилось Максимке и церковное пение. Протиснется он к клиросу и слушает, как поет хор. И сам тихонько подтягивает.

— Что в церковь-то повадился, какие грехи замаливать? Лучше бы ребят нянчил, — ворчала на Максимку жена брата Степанида, худая, не по годам увядшая женщина.

Максимка пропускал мимо ушей ее слова и упорно думал свое:

«Все равно буду в церковь ходить хор слушать и сам попробую на клиросе петь!»

Наконец, решился поговорить с попом Василием.

Огромный, с длинной рыжей бородой, поп с удивлением посмотрел на маленького кудлатого паренька и деловито спросил:

— А голос у тебя есть?

— Много голоса, — тихо, но внятно ответил мальчик.

— Ноты знаешь?

Конечно, никаких нот он не знал, не знал даже об их существовании. Поп повел Максимку на клирос и заставил петь «Царю небесный». Вначале мальчик конфузился, а потом так увлекся, что позабыл и о священнике, и о притихших от удивления певчих. Голос его, одиноко звучавший под высокими сводами, был особенно трогательным.

— Большим талантом наградил господь внука Михайлова, — поделился как-то поп со школьным учителем Константином Николаевичем Поливановым и прибавил: — Только нищему этот талант ни к чему!..

Учитель заинтересовался Максимкой. Как-то, сидя на крылечке, увидел его и подозвал:

— Здравствуй, дружок! Подойди поближе, присаживайся!

Максим продолжал стоять. В руках он растерянно вертел сорванный у дороги лопух.

— Так вот, Максимка… Тебя, кажется, так зовут?

Мальчик кивнул головой.

— Просили определить тебя в школу на казенный счет. Учиться тебе хочется?

— Хочется. Только без Спирьки я не пойду!

— А кто такой Спирька?

— Мальчишка, мой приятель… Он все знает: кто на болоте ухает, как от лихоманки вылечиться…

— Ты занятный, — улыбнулся учитель. — А за ученье твой Спирька может платить?

— Сирота он… У меня-то дед есть, а у него никого…

— Ну, о твоем друге мы подумаем после, — пообещал учитель и спросил: — Кажется, ты петь любишь?

— Страсть как люблю!

Максимка смутился и опустил глаза. Теперь на все вопросы только кивал головой. А когда учитель отпустил его, сразу побежал что есть духу. Уж очень не терпелось скорее передать Спирьке свой разговор с учителем. «Слышал бы, как я стоял за него! — с гордостью думал Максимка. — Может, еще не поверит, скажет: «Врешь».

Давно дружит Максимка с высоким, худым и темноглазым Спирькой. Отец его одно время работал в городе на прядильной фабрике, потом его сослали в Сибирь, говорят, «за политику». Из всей родни у Спирьки осталась только сестра, да и то не родная. Живут в такой бедности — хуже нищих…

Максимка пошел шагом. Ему хотелось войти во двор степенно. Спирька сидел под навесом, на их любимом месте, на старой телеге. Максимка быстро подсел к нему, поджал под себя пыльные ноги и стал рассказывать, по нескольку раз повторяя одно и то же, с новыми подробностями.

— Так, как же ты про меня сказал учителю? — в который раз спрашивал Спирька.

— Я, значит, говорю, уж ты, Христа ради, Спирьку тоже прими, — снова начинает Максимка, выпрямляясь.

— Это не хорошо! Учителю надо «вы» говорить!

— Да он ведь один был!

— Как это один? — удивляется Спирька. — А чин?

— А что это «чин»? — спрашивает Максимка.

— Чин?.. Помнишь, когда у нас за долги лошадь со двора уводили, как завопила соседка Матрена? — Спирька схватился за голову и, раскачиваясь из стороны в сторону, стараясь изобразить голос Матрены, запричитал: — «Ах ты! Ирод анафемский! Да что ты делаешь? Бога побойся!» А управляющий пальцем погрозил: «Прежде всего, не «ты», а «вы», потому как нас двое — я и мой чин!»

— Если управляющий чин, так учитель уж, наверно, два раза чин, — загибая два грязных, поцарапанных кошкой пальца, заключает Спирька. — А теперь ври дальше.

— Ну, значит, я говорю: уж ты, Христа ради, нас обоих прими, мы один без другого никуда.

— Где же все-таки денег-то взять на ученье? — опять прерывает его Спирька.