«Закон совести. Повесть о Николае Шелгунове»

Из-под ворот, если чуть подняться по ступенькам,- дверь в апартаменты хозяйки отеля, бывшей актрисы, полной дамы с театральными жестами. Маленький двор - в тени, только в верхние этажи заглядывает солнце. Стены сверху донизу обвиты плющом. Во дворе - цветник, плетеные стулья и столики, тут постояльцы «мишодьерки» попивают вино или кофе, и сожитель хозяйки, щуплый, седенький, с бородкой, за стаканом кипа рассуждает о религии, философии, морали... О России же тут разговаривать не с кем, обитатели «мишодьерки» смутно представляют себе эту страну как дремучий лес, где медведи и сибирские морозы. Россия - словно бы на другой планете, так далеко.

В эти дни в Париже лишь к вечеру спадает жара. Ночью все в доме спят с открытыми окнами, и по утрам слышно, как приезжает раньше всех мусорщик - повозка его поскрипывает, лошадь цокает подковами по булыжной мостовой, а потом слышно, как в первом этаже поднимают жалюзи - пора вставать...

В августе Шелгунову предстояло вернуться в Петербург, на свою службу в Лесной департамент. А Михайлова ждали в Петербурге неотложные литературно-журнальные дела, и он первым собрался уезжать из Парижа. Взялся провезти через границу отпечатанные прокламации. Хотя с этим делом, по правде говоря, не было необходимости спешить. Распространять воззвание в Петербурге имело смысл не раньше сентября, когда студенты вернутся с летних вакаций. Поэтому начиналась прокламация словами: «Печатано без цензуры в С.-Петербурге, в сентябре 1861 года». Хотя на самом деле печатались в Лондоне. И не в сентябре, а в начале июля...

Перед отъездом Михайлова Шелгунов заперся с ним и комнате. Раскрыл чемодан. Отклеил на дне его подкладку, ровно, тщательно и плотно уложил прокламации. Прикрыл большим, во все дно чемодана, листом картона И наклеил подкладку на картон. Осмотрел - снаружи Ничего не заметно. То есть незаметно на первый взгляд, Но если в таможне проведут дотошный досмотр, могут обратить внимание на то, что у чемодана очень уж толстое дно...

Покидая Париж, Михайлов обещал безотлагательно сообщить из Петербурга о своем, надо надеяться, благополучном приезде. Проводили его на вокзал.

Людмила Петровна чувствовала себя нездоровой, хотела еще отдохнуть у моря. После отъезда Михайлова из Парижа домой, в Петербург, Николай Васильевич согласился повезти ее на берег Ла-Манша, в Трувиль.

Они были женаты десять лет, но после пяти примерно лет совместной жизни между ними наступило охлаждение, и представлялось невозможным объяснять посторонним почему. Людмила Петровна вышла замуж за Шелгунова, когда ей было девятнадцать лет, и, как видно, по-настоящему его не любила, замужество ее приходилось признать ошибкой. Детей у них не было. И случилось так, что Шелгуновы познакомились с Михаилом Ларионовичем Михайловым, уже известным в Петербурге поэтом и беллетристом, и Людмила Петровна его полюбила. Был он отнюдь не красавцем - очень небольшого роста, с глазами по-азиатски узкими, так что ему надо было поднимать брови, чтобы хоть чуточку пошире открыть глаза. Но он был так обаятелен! Рядом с ним Шелгунов мог казаться попросту скучным. Наверное, так...

Лет пять назад Шелгунов, удрученный создавшимися отношениями с женой, думал о разводе, беседовал с адвокатом и убедился, что существующий закон не предоставит ему приемлемый выход из положения. Собственно, он и прежде знал, что, по старинной пословице, «женитьба есть, а разженитьбы нет». Если ты захотел развестись, то, во-первых, должен подать прошение в епархиальный суд, недвусмысленно изложив побудительные причины. Но одного лишь признания жены в «прелюбодеянии» будет недостаточно для развода, суд по закону потребует еще доказательств оного «прелюбодеяния». Ужасный закон! Однако, мало того, после развода (если разведут) «виновная сторона», то есть Людмила Петровна, лишится права вступить в новый брак. Если у нее родится ребенок от Михайлова, то Михайлов - таков закон - не сможет никоим образом признать ребенка своим и дать ему свою фамилию... Развод на таких условиях был бы тягостен для всех троих, такого не хотел никто - ни Михайлов, ни Шелгунов, ни Людмила Петровна. Из двух зол выбрали меньшее, то есть решили: пусть формально все остается, как есть. В Петербурге они поселились в одной просторной квартире, что, разумеется, вовсе не означало безнравственного тройного сожительства. Шелгунов и Михайлов остались друзьями, не говоря уже о том, что они были и остались порядочными людьми.

В прошлом году у Людмилы Петровны родился сын Миша. При рождении ребенок был записан в церковную книгу как Шелгунов, поскольку он по закону не мог получить фамилии своего настоящего отца.

Когда теперь поехали втроем за границу, ребенок остался у бабушки, матери Людмилы Петровны. И вот Шелгунов отправился уже вдвоем с Людмилой Петровной в Трувиль. Оснований для ревности у Михайлова не было.

В Трувиле Шелгунов жил ожиданием своего возвращения в Петербург. Каждое утро уходил к морю, бродил по берегу и думал о своем, глядя на легкие волны, набегающие на песчаную отмель, и солнечную рябь на воде до самого горизонта.

Пришло бодрое письмо от Михайлова: он извещал о своем благополучном прибытии в Петербург. А в середине августа и они пустились в дорогу.

Вернулись домой, в свою квартиру на Екатерингофском проспекте, у Аларчина моста через Екатерининский канал.

Рулон листов с воззванием Михайлов спрятал у себя в кабинете, в изразцовой печке, которая еще не топилась, присыпал золой и прикрыл ненужными рваными бумагами. К печке придвинул кресло, заслонив им медную дверцу. Подобный тайник удобен был тем, что, на худой конец, в случае неминуемой опасности, можно было в одну минуту все сжечь. Но, конечно, сжечь было бы обидно до крайности...

Вскоре после возвращения Шелгуновых из-за границы к Михайлову зашел гость из Москвы, неудачливый литератор Всеволод Костомаров. Первый раз он приезжал еще зимой. Рекомендовался как поэт и переводчик, показывал чрезвычайно слабые стихи свои, жаловался на бедность и просил оказать содействие в делах литературных. Костомаров был корнетом по чину, носил кавалерийский мундир, однако, несмотря на военную форму, вид имел жалкий, приниженный. У него был убегающий назад лоб, смотрел он почему-то все время вниз и лишь изредка поднимал глаза. Но вот что поразило Михайлова и Шелгунова: при первом знакомстве Костомаров доверительно сообщил, что он завел дома, в Москве, собственный печатный станок и уже кое-что отпечатал. Показал оттиск - листок с напечатанным стихотворением, написанным, можно сказать, в революционном духе, и под таким стихотворением Всеволод Костомаров напечатал черным по белому свою подпись. Перед Михайловым и Шелгуновым открывалась чрезвычайно заманчивая возможность воспользоваться его печатным станком. Нельзя же было упустить такую возможность...

Тогда же, в феврале, они сообщили о печатном станке Костомарова Николаю Гавриловичу Чернышевскому. Чернышевский заинтересовался и пригласил Костомарова к себе. По средам на его квартире, в доме на Большой Московской, собирались единомышленники и друзья, и нот в ближайшую среду Михайлов привел к Чернышевскому Всеволода Костомарова. Новый знакомец принят был радушно, Чернышевский предложил ему сотрудничать в «Современнике», где уже печатались Михайлов и Шелгунов.

Как раз в те дни был обнародован царский манифест об отмене крепостного права.

Манифест преподносился как великая царская милость, но вековых надежд крестьянских он не оправдал: крестьянам были даны лишь скудные наделы земли. Да и те небезвозмездно: землю свою крестьяне должны были у помещиков выкупить. Разве это справедливо? И неужели народ смирится с таким положением? Неужели не взбунтуется? Чернышевский считал, что теперь самое время распространять в народе прокламации, написанные доступным, ясным слогом, и пусть грамотные читают их неграмотным. И если прокламации произведут впечатление, дальше их будут пересказывать устно. Главное, надо напомнить народу о его неотъемлемом нраве владеть землей, на которой он трудится. Вот когда необходим печатный станок... Чернышевский написал прокламацию «Барским крестьянам...» и через Михайлова передал Костомарову для тайного печатания. Шелгунов составил еще одну прокламацию в том же духе - «Русским солдатам...». Смысл ее был вполне определенным: если народ восстанет, солдаты не должны стрелять в народ. Ведь они сами вышли из народа, из русской деревни...

На всякий случай измененным почерком Шелгунов Переписал свое воззвание «Русским солдатам» и через Михайлова также передал Костомарову. Тот взял обе прокламации, написанные от руки, и увез в Москву. Но до сих пор, хотя уже минуло полгода, не отпечатал. От него столького ждали, а он этих ожиданий не оправдывал. Трусил, должно быть.

Еще в первый свой приезд в Петербург он с дрожью в голосе рассказал, что родной брат грозит ему доносом в полицию на его подпольный печатный станок, если он, Всеволод Костомаров, не заплатит брату за молчание сто пятьдесят рублей. Это был наглый шантаж, и откупиться было нечем. Ради спасения станка Михайлов дал Костомарову полторы сотни из своего кармана. Теперь он снова жаловался на угрозы брата - из-за этих угроз он, по его словам, и ныне опасался подступить к печатному станку. Видимо, на этот станок рассчитывать не приходилось. Не в те руки попал…

А еще Костомаров жаловался, что лишь от случая к случаю что-то удается ему зарабатывать в журналах. Он, как видно, не понимал, что на большее не может рассчитывать при своих малых литературных способностях. Склонен был винить в своих неудачах не себя, а знакомых литераторов: не оказывают ему должного внимания! Жалуясь на безденежье, он неожиданно сказал Михайлову, уже как бы в шутку, что, если так пойдет и дальше, придется ему поступить в жандармы. Шутка произвела впечатление крайне неприятное.