«Закон совести. Повесть о Николае Шелгунове»

Сергей Тхоржевский

Закон совести

Повесть о Николае Шелгунове

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Долгие годы ему казалось: ничего изменить в России нельзя, невозможно сдвинуть гору. Но вот он сказал себе: ты еще ничего не сделал для пробуждения России, а жизнь идет, и тебе уже тридцать семь лет. Способен ли ты на отважный поступок? Или только на писание статей с неизбежными недомолвками да на словесные баталии в узком кругу?

Он служил в Лесном департаменте. В свое время окончил петербургский Лесной институт. Был автором статей и книжек о лесоводстве. И лишь в последние дин года взялся писать журнальные статьи, затрагивающие социальные проблемы, прежде не писал ничего подобного.

Что и говорить, он постоянно возмущался, повсюду наталкиваясь на тупую чиновничью закоснелость, на дремучий застой во всем. В частых поездках по губерниям не мог не видеть темноты и бесправия крестьян, вопиющей несправедливости деспотической власти. Однако негодованию своему давал волю только в беседах с друзьями, дальше этого не шел. Казалось, в окружающей жизни все равно ничего не переменится. Но теперь...

Нынешний год, 1861-й, ознаменовался важнейшим событием: в феврале царь вынужден был наконец-то отменить крепостное право, обращавшее крестьян в людей подневольных. Но разве крепостное право не представляло собой опору самодержавия? Потерявшее опору здание обречено было неминуемо рухнуть!

Россия накануне революции! - так думалось Николаю Васильевичу Шелгунову. Думалось радостно. И не одному ему. Та же вера, он знал, окрыляла ныне широкий круг людей, для которого центром притяжения оказался петербургский журнал «Современник», а главным вдохновителем - выдающийся публицист Николай Гаврилович Чернышевский.

Неужели в этот исторический момент он, Шелгунов, останется в стороне? Нет, конечно! С одобрения друзей, с одобрения Чернышевского он написал воззвание. Его ближайший друг, Михаил Ларионович Михайлов, прирожденный литератор, прекрасный стилист, тоже приложил руку к написанному тексту - добавлял от себя, правил. Так родилось воззвание «К молодому поколению». Оно обращено было в первую очередь к учащейся молодежи, к студенчеству. Ведь за молодежью - будущее, на нее все надежды.

В своем воззвании Шелгунов яростно обличал: «...эта клейменая неспособность, окружающая царя, эта дворянская партия, представители выгодного для них консерватизма думают, что народ нельзя предоставить самому себе, что ему нужно дать нянек. Жалкие мыслители, хоть и последовательные, вы не хотите дать народу свободу, потому что и для себя самих вы видите возможность только одного положения - холопства...» И разве не очевидна угнетенность русского общества? Шелгунов написал: «Кому нравится это, пусть остается в ярме; но кто проснулся и дозрел до понимания человеческого достоинства, в ком есть хоть искра гражданского мужества, пусть сбросит с себя цепи...» Он призывал молодое поколение к решительным схваткам с самодержавием: «...ищите вожаков, способных и готовых на все, и да ведут их и вас на великое дело, а если нужно, то и на славную смерть за спасение отчизны, тени мучеников 14 декабря!» И наконец заявлял сгоряча: «Если для осуществления наших стремлений - для раздела земли между народом - пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого».

Правда, под таким заявлением вряд ли подписались бы мученики 14 декабря», то есть декабристы...

И Петербурге напечатать тайно свое воззвание у Шелгунова возможности не было. Вот если бы согласился напечатать Герцен...

Шелгунов помнил как радостное событие в своей жизни первую встречу с Герценом в его доме на окраине Лондона. Это было два с лишним года назад. Командированный Лесным департаментом, Шелгунов приехал во Францию, а оттуда - в Англию. С Герценом он сразу почувствовал себя легко и свободно, несмотря на существенную разницу в возрасте, да и не только в возрасти, Часто бывает, что человек, сознающий свое превосходство, навязывает собеседнику свое мнение, но Герцен ничего не навязывал, он побуждал размышлять вместе с ним. Говорил, что признает только власть разума и понимания. Этот замечательный человек с великой проницательностью вникал во все российские проблемы, все принимал близко к сердцу, и каждая статья в его «Колоколе» волновала всю читающую Россию...

И вот в конце июня 1861 года Шелгунов снова приехал в Париж. Его друг Михайлов был в эти дни в Лондоне - он взялся передать Герцену воззвание «К молодому поколению». Но в Париже Шелгунов узнал, что Герцен здесь - приехал из Лондона дней десять назад. Узнал его парижский адрес и направился к нему в отель, собираясь со всей откровенностью поговорить о своем воззвании.

Когда Шелгунов пришел, волнуясь в ожидании предстоящего серьезного разговора, Герцен принимал гостя из России. Это был Сергей Григорьевич Волконский, декабрист, величавый старик с лысеющим лбом, седой бородой и седыми волосами до плеч. Взгляд его был спокойным и ясным. Он сидел откинувшись в кресле, свободно положив руки на подлокотники. Рассказывал о сибирской каторге - попал на нее сравнительно молодым, а вернулся из Сибири через тридцать лет. Он не сожалел о том, что совершил в молодости, не отрекался от своих давних единомышленников, сознавал их историческую правоту.

Шелгунов был просто счастлив познакомиться с этим человеком. Когда Волконский собрался уходить, Герцен - сам Герцен, не склонявшийся ни перед кем,- стоял перед старым декабристом с таким видом, с таким выражением лица, словно хотел попросить благословения.

Волконский ушел, и Герцен сменил тему разговора.

Он заговорил о воззвании «К молодому поколению». Воззвание он прочел. Оно ему напомнило одно прошлогоднее письмо, от неизвестного из России. «К топору зовите Русь!» - вот к чему призывал Герцена, как издателя «Колокола», автор письма. Заявлял, что если народ возьмется за топоры и при этом «вместе с Собакевичами, Ноздревыми погибнет и всякое наше либеральное поколение», то «жалеть нечего». А теперь в воззвании «К молодому поколению» заявляется, в сущности, то же самое: если придется вырезать сто тысяч помещиков, о них нечего жалеть. Но Герцен был убежден: средства к достижению цели должны быть небезразличны для революционера. Уже в марте прошедшего 1860 года, поместив письмо неизвестного на одном из листов «Колокола», Герцен печатно заявил - и теперь может повторить,- что к топору звать не будет, «пока останется хоть одна разумная надежда на развязку без топора».

Он уже дал согласие на то, чтобы воззвание «К молодому поколению» было отпечатано в его лондонской типографии. Не считал себя вправе Михайлову отказать, хотя воззвание не одобрял. И не только из-за слова «вырезать». Ведь нельзя не видеть ограниченные возможности нынешних петербургских революционеров... У декабристов, например, был шанс на победу, за ними все же стояла вооруженная сила, часть армии. А у нынешних? Их единственное оружие - печатное слово, а народ неграмотен и не читает ни журналов, ни газет. Не прочтет и подпольные прокламации. Расшатывать самодержавную власть, разоблачать ее преступления, обуздывать произвол царских чиновников, готовить, наконец, будущую революцию - это, безусловно, в силах передовых русских публицистов. Ради этого стоит заводить типографии, ради этого он, Герцен, издает «Колокол». Но воображать, будто мы «накануне»?

Шелгунов пытался обосновать свои надежды и чувствовал, что говорит неубедительно. В одном он был глубоко убежден: ничего не следует перекладывать на плечи будущих поколений. Исполнение великого долга перед русским народом надо брать на себя. С этим Герцен, разумеется, не спорил. Пожали друг другу руки, И Шелгунов ушел.

Он решил немедленно отправиться в Лондон.

В пасмурный, пронизанный сырым ветром день он встретился в Лондоне с Михайловым - приехал к нему и тихий пансион на Рассел-сквер.

За окном шелестели под легким дождем зеленые ветви. И комнате с темными портьерами, на столе, была торжественно сложена кипа газетных листов. Это было отпечатанное убористым шрифтом воззвание «К молодому поколению». Шестьсот экземпляров. Только что из типографии. Герцен убеждал Михайлова это воззвание не печатать, но - не убедил.

Шелгунов так разволновался, когда увидел воззвание напечатанным... Оно как бы отделилось от него, от автора, и начинало существовать самостоятельно - это уже прокламация, у которой будет собственная судьба. Он перечитал воззвание уже словно бы не свое - исчез не только почерк. Печатный текст читался иначе, нежели рукопись. Разница казалась еще более разительной, чем разница между голосом в кабинете и голосом с трибуны. Все в печатном тексте звучало резче, крупней, решительней. Как-то прокламация будет воспринята в России? Как откликнется на нее молодое поколение?

Все шестьсот экземпляров надо было сложить в чемодан и забрать с собой. В Лондоне задерживаться было незачем.

В порту Шелгунов и Михайлов сели на пароход, готовый отплыть в Булонь. Красное низкое солнце опускалось во мгле над Темзой. Пахло угольным дымом, просмоленными канатами. Палуба качалась под ногами, ветер срывал с головы шляпу.

Провели еще ночь в поезде от Булони до Парижа, прибыли на Северный вокзал. В Париже их встретила жара: охотно скинули бы сюртуки, остались в рубашках.

Наняли фиакр, повезли на нем свой драгоценный чемодан. Когда с шумного Итальянского бульвара свернули налево, на улицу Мишодьер, увидели знакомое узкое здание в шесть этажей - отель «Мольер», иначе - «мишодьерка», так они привыкли называть его между собой. Здесь, как и в прошлый приезд их в Париж, уже занимала комнаты Людмила Петровна Шелгунова.