«На восьми фронтах»

Павел Трояновский

На восьми фронтах

Павел Иванович ТРОЯНОВСКИЙ

Глава первая. Строки, опаленные войной

Корабли уходили из Севастополя в полночь. И хотя мы очень торопились, ни «Москвы», ни «Харькова» на месте уже не застали: они ушли. Коробов был огорчен. Минуту или две он ругался, и я боялся, что вот-вот начнутся упреки в мой адрес.

Я знал, с каким трудом Коробову, корреспонденту «Правды», удалось добиться разрешения командования Черноморского флота сходить с отрядом боевых кораблей к побережью Румынии. И вдруг все сорвалось. И виновником этой его неудачи был я, задержавший наш отъезд с военного аэродрома.

Но как благороден Леонид Коробов! Ни одного слова упрека не сказал мне. А лишь, посмотрев на часы, заторопился:

— Скорее на вышку ПВО, а то и туда опоздаем!

Я был рад, что встретил в Севастополе такого замечательного товарища. Да и только ли товарища? Честно говоря, в морских делах я почти ничего тогда не смыслил. А Коробов хорошо знал и флот и город, ибо в свое время проходил в Севастополе срочную флотскую службу. Моряки его уважали и считали своим. Даже гордились им: как-никак, а Леонид Коробов за отвагу и мужество, проявленные в период советско-финляндского военного конфликта, был награжден орденом Ленина!

Он-то и помог мне на первых порах оформить в Севастополе необходимые пропуска, познакомил с коллективом редакции газеты «Красный черноморец», а утром повез меня к морским летчикам, которые вот уже несколько суток подряд бомбят порты Румынии. Там-то я и замешкался, подвел Коробова. А он вместо того, чтобы как следует отругать, ведет вот сейчас меня на вышку ПВО…

Вышка была невелика, но с нее даже в темноте довольно сносно просматривалась большая часть города, обе бухты и выход из одной из них, Северной, в море.

На смотровой площадке как раз находились шесть или семь незнакомых мне командиров. Телефонист, сидя тут же у аппарата, негромко повторял сообщение службы наблюдения:

— С запада двумя эшелонами следуют до двадцати четырех самолетов типа «хейнкель». Высота первого эшелона — две с половиной тысячи метров. Курс Севастополь…

Кто-то сказал:

— Вот-вот будут над городом.

Телефонист продублировал еще одно донесение. И почти тотчас же в ночном небе серебристыми кинжалами заметались лучи прожекторов, вспыхнули сотни разрывов, образовав над городом огневой заслон. Особенно плотным он, естественно, был над бухтами, в которых стояли большие и малые корабли Черноморского флота.

Здесь следует сказать, что враг начал бомбить Севастополь уже ранним утром 22 июня 1941 года, то есть с первых часов войны. Главная база советского Черноморского флота была, видимо, для гитлеровской авиации целью номер один. Но ни тогда, ни в последующие дни сколько-нибудь значительные воздушные силы врага так и не смогли прорваться к кораблям. Зенитчики с боевых судов и береговых батарей долгое время срывали эти замыслы фашистского командования.

Ни один из вражеских самолетов не пробился к бухтам и на этот раз. Больше того, зенитным заградогнем было сбито три «хейнкеля», первый из которых упал в черте города, неподалеку от наблюдательного пункта ПВО.

Вечером 26 июня мы с Коробовым были приняты членом Военного совета Черноморского флота дивизионным комиссаром Н. М. Кулаковым. Он-то и подтвердил нам неприятное известие о гибели лидера «Москва», услышанное мной до этого от командующего флотом вице-адмирала Ф. С. Октябрьского. И даже, взяв со стола какую-то бумагу, зачитал из нее некоторые подробности этой гибели. Вот они:

«В. 5.00 26.06.41 г. отряд наших кораблей подошел к Констанце и открыл по порту огонь. С берега ответили недавно установленные там немецкие батареи… Залп тяжелых орудий накрыл «Москву». Затем, маневрируя, лидер наскочил на мину…»

— Ну а остальное вы уже знаете, — печально закончил Кулаков. Посоветовал: Через день-два зайдите в морской госпиталь, поговорите с краснофлотцами с лидера «Харьков». Они же были свидетелями всего этого… Прошелся по кабинету, остановился у окна, пристальнее, чем прежде, посмотрел на Коробова и меня, сказал:

— Да, война без потерь не бывает. Особенно вот такая война, которую навязала нам фашистская Германия… Но ничего, выдержим! — И тут же, без перехода, спросил: — В пятьдесят девятой батарее еще не были? Советую. Ведь это она сбила над Севастополем первый самолет противника. Да и прошлой ночью срубила очередного стервятника… Можно писать и о морских летчиках. Среди них тоже есть герои. Рекомендую, например, познакомиться с капитаном Цурцумия. Кстати, в части, где он служит, особенно много людей, достойных внимания журналистов. Нескольких товарищей мы уже представили к наградам… Ну, вот у меня и все. Время от времени заходите к нам. Но на частые встречи, сразу предупреждаю, не рассчитывайте. Особенно с командующим…

И вот мы снова в пути. Направляемся к морским летчикам. На этот раз с нами едет бригадный комиссар М. Г. Степаненко. Это уже проявление заботы со стороны члена Военного совета. Именно ему он приказал сопроводить корреспондентов к летчикам, познакомить нас с ними.

…Первый ответный удар по врагу морские летчики нанесли в тот же день, 22 июня. В 18 часов 40 минут с аэродрома Биюк-Онлар поднялись в воздух два скоростных бомбардировщика из 40-го бомбардировочного полка 03-й авиабригады. Экипажами командовали капитан Иван Жолудев и лейтенант Иван Комаров. А в 22 часа на бомбежку порта Сулина ушли еще два — лейтенантов Федота Ковалева и Николая Большого.

— Наши машины были встречены очень плотным зенитным огнем, — рассказывал нам дорогой бригадный комиссар Степаненко. — Но все равно бомбы достигли цели в районе румынского порта возникли многочисленные очаги пожаров…

В ночь на 24 июня Констанцу и Сулину бомбило уже почти сто советских самолетов. И сейчас авиация Черноморского флота днем и ночью наносит удары по вражеским военным объектам.

Приехали на аэродром как раз вовремя: летчики уже успели отдохнуть и вполне прийти в себя от пережитого в очередном боевом вылете. Застали на месте и капитана Александра Цурцумию. Он оказался высоким и довольно еще молодым человеком с пышной черной шевелюрой, орлиным носом и сросшимися на переносье бровями. Все его звено — летчики, штурманы, стрелки-радисты, а также техники и оружейники были тоже здесь, у самолетов, готовые по первому сигналу или команде занять свои места согласно штатному расписанию.

Цурцумия четко отрапортовал бригадному комиссару. И вид, и энергичный голос, и даже жесты командира эскадрильи свидетельствовали о его хорошем настроении.

Спросили о последнем боевом вылете.

— Бомбили вражеские корабли в сулинском гирле Дуная, — доложил комэск. — По уточненным данным, потопили вражеский монитор и плавучую батарею. Сбили два «мессершмитта». В звене повреждена одна машина.

Подошли к самолету, на серебристом теле которого еще чернели незаделанные пробоины.

— Обычно человек с таким множеством ран выходит из строя, — сказал со слегка заметным акцентом Цурцумия. — Наш же бомбардировщик от госпитализации, если так можно выразиться, отказался и к ночи снова будет в боевом строю. Капитан улыбнулся и продолжил: — Командир этого воздушного корабля — старший лейтенант Иван Кузьменко… Ввел машину в зону самого сильного зенитного огня и, представляете, сверхточно положил бомбы, а потом его экипаж в одиночку дрался с двумя фашистскими истребителями. Вы можете в это поверить? С трудом? Я вас понимаю. Действительно, представить себе схватку вот такого бомбардировщика, вооруженного лишь пулеметами, с истребителями, у которых и пулеметы и пушки, трудно, почти невозможно. И все-таки это было, было!

Капитан Цурцумия знакомит нас с каждым членом экипажа в отдельности:

— Командир старший лейтенант Иван Кузьменко… Штурман капитан Николай Маркин… Стрелок-радист сержант Николай Рыбальченко…

Молодые симпатичные лица. А в глазах — смущение, вызванное похвалой комэска.

А ведь они действительно совершили подвиг. Подвиг выдающийся! И вот как это происходило.

…Еще над целью у самолета Кузьменко осколком повредило один из моторов. Он несколько отстал от группы. Вот тут-то на него и навалились фашистские истребители.

Легко предположить, каким верным и быстрым делом казалось гитлеровцам уничтожение покалеченного советского бомбардировщика! И потому, наверно, они в первой же атаке чем-то пренебрегли. А в ответ — шквал прицельного огня. Пулеметные очереди с бомбардировщика прошивают один из «мессершмиттов», и тот взрывается в воздухе. Разъяренный пилот другого истребителя делает разворот и… на мгновение опаздывает с открытием огня. На мгновение, не больше! В это время очередь, выпущенная сержантом Николаем Рыбальченко, зажигает и его машину…

А бомбардировщик старшего лейтенанта Кузьменко продолжил свой полет.

У соседнего самолета сидел, прислонившись спиной к парашютной укладке, лейтенант с забинтованной рукой. Увидев нас, он поднялся.

— Лейтенант Семен Кривокуров, — представил его Цурцумия. — Ранен над Констанцей в момент, когда его бомбы разметали склад горючего. Несмотря на ранение и потерю крови, привел-таки самолет на свой аэродром.

— А почему лейтенант здесь, а не в госпитале? — спросил бригадный комиссар Степаненко.

— Упросил, оставили. Теперь лечим своими силами, — виновато ответил командир эскадрильи. Кривокуров тоже умоляюще и испуганно посмотрел на бригадного комиссара. И тот промолчал…

— а о себе что можете рассказать? — спросил тем временем комэска Коробов.

Капитан помолчал и ответил:

— Летаю, как и все…

Больше от него мы ничего не добились.