«Солнцеворот. Повесть об Авеле Енукидзе»

Соломон Демурханашвили

СОЛНЦЕВОРОТ

Повесть об Авеле Енукидзе

Работу над этой книгой я начал, как всегда бывает, когда пишешь историческую повесть, с изучения архивов. Этот этап необходим, без него не обойтись. Но, трудясь над архивными материалами, я все время мечтал найти хоть одного человека, который помог бы мне наполните сухие архивные сведения живыми воспоминаниями. И вот наконец такой человек отыскался. Это была младшая сестра Этери Гвелесиани — Люба. Из четырех сестер Гвелесиани, с которыми так дружен был мой герой, к тому времени жива была только она одна.

С Любой Гвелесиани меня свел мой товарищ. Он рассказал ей, что я пишу книгу об Авеле Енукидзе, и попросил помочь мне, объяснив, что любая, даже самая скромная ее помощь будет для меня драгоценной. Мы встретились. Люба (я позволяю себе называть ее так, хотя к моменту нашей встречи она была уже в весьма преклонном возрасте) жила в доме своей матери неподалеку от Александровского сада. Пройдя по балкону и отворив дверь, ведущую в комнаты этой старой квартиры, я словно бы перенесся в те далекие времена, о которых написана эта книга. Моему воображению мгновенно представились прелестные юные девушки — сестры Гвелесиани, их гордая красавица мать, входящий в эту же дверь молодой Авель, влюбленный в Этери Гвелесиани.

Теплый весенний вечер. В комнате одна из сестер поет своим дивным голосом нежную лирическую песню, аккомпанируя себе на рояле.

Вот он, этот рояль, уже давно умолкший. Его время тоже прошло. Кто знает, какие воспоминания дремлют в его покрытых пылью старых струнах?

Люба Гвелесиани — седая, согбенная. Трудно, почти немыслимо представить себе, что когда-то эта женщина была чарующе прекрасна. Лишь величественный профиль говорит о ее былой красоте.

Я пристально вглядываюсь в окружающие меня предметы, стараясь получше запомнить: ведь все, увиденное здесь, предстоит воссоздать в будущей книге. Мой товарищ вполголоса что-то говорит Любе. Она внимательно слушает его, приложив к уху дрожащую бледную ладонь, затем, вздохнув, поднимается с кресла, выходит в другую комнату и вскоре возвращается, неся на вытянутых руках довольно увесистую пачку старых бумаг, перевязанных крест-накрест, и потрепанную толстую тетрадь в ветхой зеленой обложке.

— Вручаю это тебе, — говорит она моему другу. — Никому другому не дала бы, но тебе не могу отказать. Только непременно верни. Когда я уйду вслед за моей покойной сестрой, я возьму это с собою. Здесь письма Авеля и его дневники. Было гораздо больше, но это все, что уцелело. Много писем пропало. Взял кто-то, вот вроде вас, да так и не вернул.

Я заверил ее, что в самое ближайшее время верну и дневники, и письма. Однако выполнить обещание мне было, увы, не суждено: Люба Гвелесиани вскоре скончалась.

Мою невольную вину перед нею я постарался хоть отчасти искупить тем, что многие из писем и дневниковых записей, обнаруженных в бумагах, я перенес на страницы этой книги почти дословно.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Дом Сафрона Енукидзе — под горой, на самом краю деревни. Маленькая калитка в заборе глядит на восток, на дорогу. Дорога эта вьется меж пашнями и огородами, пролегает через соседнюю деревню и вливается в дорогу на Амбролаури. Стена убогого дома Сафрона вплотную примыкает к отвесной стене горы Саналике. А прямо перед домом, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, Кавказский хребет. Совсем близкой кажется белая вершина Шода, и гора Сало на западе тоже совсем рядом. Куда ни глянь — всюду горы. Человек, родившийся в этих местах, с младенчества видит только горы вокруг. За пределы их взор его не проникает. Окруженный высокими хребтами, он словно в гигантской люльке, отгороженный ее стенами от всего мира.

С давних времен жители этих мест боролись с нищетой, вгрызались в землю на крутых склонах, терпеливо долбили суровую каменистую почву, — пахали, сеяли, жали, косили, собирали скудный урожай, но так и не могли избавиться от вековечной бедности. Земля здесь была редкостным, драгоценным даром. Ее всегда не хватало. Не хватало под пахоту и для покоса. Не хватало, чтобы расширить крохотное жизненное пространство двора. Не хватало земли даже под кладбище.

Истощив терпение, люди покидали родной дом, уходили искать счастья под другими небесами. Проклиная свою вечную, неистребимую нужду, они навсегда покидали любимые горы. Покидали с болью душевной: нелегко расставаться с родным краем, который вскормил и вспоил тебя. Нелегко покидать родину, какой бы ни была она суровой, даже жестокой.

Уходили, взяв только легкую, скудную кладь: мешок с припасами на первые дни пути. А в сердце своем уносили непомерную тяжесть любви к родному краю, обманувшему их надежды: этой горькой поклажи им хватало надолго, на всю оставшуюся жизнь.

Но деревня не пустела. Могучий ток жизни не иссякал. Если уходил на поиски счастья один из братьев, в деревне оставался другой. Оставался, чтобы тянуть дальше вековечную крестьянскую лямку, — пахать, сеять, собирать урожай. Чтобы не погас вовеки огонь родного очага, чтобы не заросли травой могилы отцов и дедов.

Нет, деревня не пустела. С каждым годом все больше появлялось в ней молодых, горячих парней, полных нерастраченных юношеских сил и надежд, стремящихся покорить весь огромный мир, раскинувшийся там, за этими высокими, плотно окружившими их родной край горами.

Так дошел черед и до Сафрона Енукидзе. Скоро его младший сын тоже отправится в чужие края…

По утрам семья Сафрона поднималась на заре. Убирали заросшее травой гумно, орошали его водой, развязывали снопы. На кеври[1] всегда вставал Авель. Ласково потрепав быков, он слегка стегал их тонким прутом, и молотьба начиналась.

Впереди с вилами, по обыкновению, шел старший брат Авеля — Серапион. Он выравнивал рассыпанные колосья, чтобы кеври не цеплялось за землю.

К обеду обычно все было кончено. Но сегодня только успели они провеять и просеять обмолоченное зерно, как налетела на Сафрона, словно рысь на зайца, горестная весть.

Долговязый Серго приоткрыл калитку и медленно, словно нехотя, зашагал по двору. Еле выдавив из себя приветствие, он остановился посреди двора, потупил голову. Почуяв, что нежданный приход пастуха не сулит ей ничего доброго, Варвара побледнела. Сафрон, тяжело привстав, спросил:

— Что, Серго? Стряслось что-нибудь?

— Беда, дядя Сафрон! — отвечал пастух. — Медведь, чтоб его чума забрала…

— Что медведь? Да говори же ты, парень! Не томи!

— Корову вашу задрал, дядя Сафрой. В аккурат в полдень нашел я ее в овраге.

Сафрон зачем-то стащил с себя шапку, похлопал ею по колену и грузно опустился на каменную насыпь. Варвара, ломая руки, запричитала:

— Ох, дети мои! Что же теперь с нами со всеми будет!

Она ходила взад и вперед по двору, повторяя время от времени горестные восклицания. А Сафрон все сидел в той же позе и молчал. Воображению его представился людный базар в Богеули: туда собирался он отвести не сегодня завтра эту злосчастную корову, чтобы продать ее, а вырученные деньги отдать Авелю. Эх, не зря, видно, говорится, что человек предполагает, а бог располагает…

Очнувшись от своих горьких мыслей, он оглядел двор и только сейчас понял, что ни Авель, ни Серапион еще ничего не знают: они погнали быков к ручью, на водопой.

С трудом поднявшись на ноги, Сафрон медленно двинулся к калитке. Робко оглянувшись на продолжающую причитать Варвару, пастух трусцой припустил за ним.

Солнце заходило, когда Серго и Сафрон спустились в глубокий овраг на горе Сацалике, где лежала задранная корова. Над тушей уже роились крупные зеленые мухи. Медведь поработал на славу: он так ловко содрал с коровы шкуру, что ему мог бы позавидовать самый опытный мясник.

— Только я поднялся по склону, — рассказывал долговязый Серго, — гляжу, вороны словно со всего света собрались и кружатся вон там в овраге… Ох, думаю, не иначе что-то недоброе стряслось. Глядь… А там ваша коровушка… И что ей понадобилось в этом проклятом овраге! Что ни говори, дядя Сафрон, глупая была скотина… Ну какая нелегкая, спрашивается, ее туда понесла?..

Медведь своими огромными лапами всю землю кругом истоптал. Жертву свою он затащил в самую чащобу и забросал ее хворостом.

Сафрон поправил ремень ружья, сползший с плеча, и зорко глянул туда, где за сломанной сосной виднелась гора Нарекала: там уже гасли лучи заходящего солнца.

— Дай закурить, — хрипло сказал он пастуху. Тот засуетился, достал из кармана вылинявший кисет.

Оба молча сворачивали самокрутки из крупно нарезанного табака.

— Оставь мне еще немного табаку… И трут тоже… Я так быстро подхватился, что ничего с собой не взял, — вымолвил наконец Сафрон. — Нашим скажешь, что я здесь остался. Скоро, мол, приду.

Пастух поперхнулся табачным дымом. От удивления заморгал глазами, словно малый ребенок.

— Ты, стало быть, ночевать здесь собрался, дядя Сафрон?

— Покараулю. Кто знает, может быть, бог покарает разбойника. И он придет на падаль.

Оставшись один, Сафрон долго, с жадностью курил. Потом он вдруг ощутил острый голод и только тут вспомнил, что ушел из дому, не успев даже перекусить. Он был так взволнован горестным известием, которое принес пастух, что и не вспомнил о еде.

Медленно сгущались сумерки. Над верхушками деревьев появились первые бледные звезды.

С громким карканьем, гулко хлопая крыльями, пролетел над лесом ворон. По небу быстро двигались клочковатые облака. Время от времени сквозь них проглядывала луна. Лес, не умолкая, шелестел листвой. Теплый ветер предвещал непогоду.