«Где ваш дом, дети?..»

Сергей Иванов

ГДЕ ВАШ ДОМ, ДЕТИ?..

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

(Дневник отца)

Родительский дом

Моей жене и другу посвящаю.

От рождения до года

Я отец. Родитель маленького мальчика. Непривычно и страшно. Иду по улице и разглядываю мальчишек. Таким мой будет через пять лет, вот таким — через пятнадцать. И понимаю, что чепуха, что не таким он будет. А все-таки поскорее хочется «примерить» к себе сына во всех возрастах, привыкнуть к мысли, что рядом со мной суждено расти новому человеку, мужчине, гражданину двадцать первого столетия.

…Привезли его домой. И все притихли, все замерли, приглядываясь, не смея жить привычно, то есть громко.

Возникла кроватка с деревянными перильцами, похожая — так мне виделось — на старинный аэроплан. Письменный стол переделали в пеленальный. Прикатили коляску из магазина. Выросла гора пеленок-распашонок.

Галка, жена, в постоянном восхищении сыном. Она обсуждает со своей мамой каждый крик и любой взгляд Саньки (так мы его назвали), а я удивляюсь, что любая мелочь, с ним связанная, может стать для женщин событием…

…Он кричит. Вначале крик-предупреждение: «Ох, что-то случилось, посмотрите на меня!..» После некоторого молчания тоном выше, требовательнее: «Да вы что, забыли, что я у вас есть!..» И наконец, надрывный, захлебывающийся протест погрубевшим, обиженным голосом: «Не хочу с вами знаться! Никакого внимания! Ну вас всех!..»

Личико морщинится, делаясь некрасивым и стареньким. Ноги-руки тычутся под пеленкой бестолково и быстро.

Галка перепеленывает его, и он замолкает, удовлетворенный… Чуть позже я взял сына на руки, и вдруг у него глаза распахнулись, и он поглядел на меня пронзительно и тревожно. А я на него уставился. Так изучали друг друга несколько минут. Потом Саня улыбнулся, а я обомлел от этой его улыбки. У самого физиономия расплылась в ответ.

Вроде бы я к нему всей душой. Но Галка вдруг озадачила: упрекнула, что холодновато отношусь. Стал думать. На руки его лишний раз стараюсь не брать, ни разу не поцеловал за первый месяц его жизни? Это, что ли, холодновато? Не говорю вслух о своих чувствах? Не клянусь в вечной верности сыну?..

Впрочем, поразмыслив, решил, что Галка права. Действительно, особой нежности к сыну пока не испытываю. Что он сейчас такое? Маленький симпатичный звереныш без разума. Ни поговорить с ним, ни сходить куда-нибудь вместе! Ни поучить его чему-то, ни заняться чем-то на пару!.. Видимо, в этом специфика проявления родительского чувства у мужчины: позже, значительно позже мужчина ощущает себя отцом, чем женщина матерью. Что это значит — ощущать себя отцом? В первую очередь, по-моему, чувствовать, что ты нужен. А нужен ли мужчина, нужен ли отец грудному малышу? Решительно могу сказать: не нужен. Как рабочая сила, к примеру пеленки гладить, мужчина нужен жене. А ребенку только лишняя досада, лишний крик от жестких мужских рук. Так что необходимость в папе возникнет для Саньки не раньше, чем в год-полтора, так я сейчас считаю.

Главное, что я сделал для него на сегодня, дал ему имя. Галка предоставила мне эту честь, и я назвал его Александром сразу, без колебаний. Не в чью-то честь. Не потому, что значение имени понравилось.

Просто знал, как он будет зваться. Сразу знал, не размышляя, не сомневаясь.

А ведь говорят, имя связано с судьбой. Или судьба с именем. И, выбирая имя, мы выбираем то, что достанется ребенку на земле…

Может быть, мне просто пришлась по душе ласкательность этого имени? Санечка… Сашуля…

Или созвучность тому званию — сын, — которое он получил при рождении. Санек — сынок… Санюля — сынуля…

Звучит как стихи. Или как песня.

Правда, Галка от меня не отстала. Я дал имя, она придумала титул: Клопуська Жукастенький Первый.

И стал Санька у нас наследным принцем. Обедаем мы, к примеру, на кухне, и вдруг он за стеной голос подает.

— Клопуська Жукастенький гневаться изволят! — говорю я значительно.

— Он вас вызывает, лорд-камергер! важно, в тон мне, подхватывает Галка.

Оба хохочем, и я спешу к его высочеству нижайше проведать, не мокры ли его пеленки.

…В сыне и радость, и величайшая грусть. Вот он живет, кричит — тот, кто увидит меня мертвым, тот, кто похоронит меня и будет сидеть на моих поминках. Ведь говорят же: смерть отца — рубеж взрослости сына. Даже вещи чувствуют, что люди не вечны. Бывают минуты отстраненности, когда все твое отворачивается, как бы загодя привыкает к твоему отсутствию. Проснешься, глянешь на комнату и чужой она кажется. Словно преданная собака, свивается кольцом вокруг Сашиной кроватки и ждет:

— Проснись, хозяин!..

Грозишь ей пальцем, чтобы про тебя вспомнила, и делаешь зарядку, чтобы заново в ней утвердиться.

Начинается день, и снова надо мирно сосуществовать со стариками в нашем густо населенном мире из трех комнат.

Незаметно дожили до важного рубежа: стали надевать на Саньку ползунки. Ему это нравится, повышает его оптимизм. Руками-ногами двигает как хочет, порой так быстро, что смотреть устаешь. И на человека в таком обличье больше похож, чем в пеленках.

У меня иногда возникает чисто мужское чувство у женщины такого быть не может, — что он притворяется, лежа, крича, глядя в пространство. Жду — вот сейчас подмигнет мне, надоело, скажет, валяться, встанет и пойдет…

Не раз убеждался: он «слышит» мой эмоциональный фон. Улыбнусь ему устало или отрешенно, думая, о чем-то другом, и он не реагирует, не одаривает своей улыбкой. Обратная связь не включается. Он словно ждет: «Наполни свою улыбку душевностью, не забывай о душевности, тогда мы будем понимать друг друга!..» Я сосредоточиваюсь, нахожу в себе что-то мягкое и светлое. И Саня чувствует это, лепечет бессловесную веселую песню, разевает в улыбке беззубый рот…

На время отпуска приехали с пятимесячным сыном в деревню. Здесь живет его прабабушка. Мы зовем ее Булей, она добрая, худая, подвижная.

Санька много гуляет. Достаточно выставить коляску за порог избы — и на тебе: сколько хочешь свежего воздуха, солнца, листвы. Он лежит и смотрит в небо, и мысли, как тени облаков, пробегают по его лицу.

Пытались прикрывать его марлей от комаров, но он ее хватает и запихивает в рот. Приходится стоять рядом и отгонять насекомых.

Один знакомый уверял меня, что грудные дети едины с окружающим миром, они чувствуют себя клубками сплетенных мировых линий: плачут, если на Солнце мощный протуберанец или где-то вспыхнула сверхновая. Верно ли это? У меня в груди замирало от его слов, а потом хотелось теребить Саньку и просить:

— Ну расскажи! Ну хоть чуточку! Такой ты или нет?..

Жизнь состоит из проникновенных мгновений. Сознание скачет от одного такого мгновения к другому, а между ними как бы пунктир, провисший провод, а то и вовсе ничего…

Вот вернулись после купания, Галка подошла к Саньке, а тот вдруг потянулся к ней руками, засмеялся. Она взяла малыша, он уткнулся ей в щеку и чмокал, чмокал…

— Соскучился, хороший мой! — тихо сказала Галка. — Никак нацеловаться не можешь!..

И Санька растворился в ней. Мгновение было проникновенным, волнующим, одно из лучших в жизни…

Я ходил по огороду. Саша сидел на моей руке. Крупные головки мака, синевато-матовые, привели его в совершенный восторг.

— У-у-у! — протянул он и забормотал, запел непереводимую эпиталаму. Руками хватался за головки, а они, упругие, раскачивались, не давались. А Санька ловил их снова и снова, поймал одну, прижал к груди и минуту отдыхал от тяжких трудов. Потом потянул ее в рот, но пустышка не пускала. Снова потянул. Много-много раз.

Убедился, что не попробовать красивый шарик, и вдруг сморщился, заплакал. Тихо, с горькой обидой. И я, чтобы не длить его разочарования, поскорее поднес его к листу подсолнуха. Сын глянул заинтересованно, принялся гладить и мять лист, рассматривать его на свет…

Природа — его первое пристрастие, сверстники — второе. В соседнем доме есть грудная девочка. Санька разволновался, увидев ее, залопотал, потянулся. А уж улыбка на лице была — ясно солнышко. Налюбоваться на подружку не мог. Прыгал на руках — так он прыгает, когда слышит музыку. Для своей соседки по деревне исполнил целую балетную сюиту. Девочка глядела заинтересованно…

Незаметно образуются первые привычки. Любит откидывать голову назад, чтобы она свешивалась с руки. Упаси боже положить его голову себе на руку: шуму будет! Идеал — чтобы голова свободно висела. Шею тогда не надо напрягать. Так он изобрел, лентяйчик из лентяйчиков, так ему нравится. Вот и смотришь порой: тело его у тебя на руках, а голова свободно болтается под ним, словно кочан капусты с двумя глазенками. И любопытные эти глазенки, кажется, вертят вправо-влево замечательный этот кочешок…

Стоит его внести в незнакомое помещение, как он на секунду замирает. Потом быстрым веерным взглядом окидывает все вокруг и начинает постепенное изучение по секторам. Осмотрит какой-то сектор и делает выводы: хмурит брови, улыбается или недоумевает. Все обследует и на своего «носителя» уставится: ну что, мол, ты мне приготовил еще?.. Кажется, вот-вот руки потрет и потребует: не томи, удивляй дальше…

Когда спустишь его с рук, он быстро отвлекается от «возвышенных» впечатлений. Лежит в кроватке, занимается с игрушками и ворчит, ворчит беспрестанно. Совсем как медвежонок. Галка наклонится — он ворчит, ощупывая Галкино лицо. И убаюкивает сам себя переливчатым бормотанием. И во сне что-то недовольно выговаривает, если мы близко шумнем.