«Записки молодого человека»

Константин СИМОНОВ

ЗАПИСКИ МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА

Двадцать строк на машинке...

Постараюсь, чтобы мое предисловие заняло не больше двадцати строк.

Все, о чем рассказано в этих записках, было очень давно.

Мне было двадцать шесть, когда я на второй год войны по своим блокнотам и по памяти продиктовал их в том виде, в каком они у меня с тех пор сохранились. А когда я улетал в ту первую командировку на Север, которая в них описана, мне было двадцать пять. Вот почему я назвал их "записками молодого человека".

За четыре года войны редакция "Красной звезды", где я работал, около тридцати раз посылала меня и в длинные и в короткие командировки на фронт. Первая из них была под Могилев, последняя — под Берлин. В этой тетради записок пойдет речь о тех командировках, что были в первую военную осень и зиму, когда упрямо жившая в нашей душе вера в то, что мы выстоим, нашла себе подтверждение в первых трудных победах над немцами.

Я исключил некоторые длинноты, главным образом связанные с разными подроб­ностями нашей корреспондентской жизни. А в остальном, не желая вторгаться задним числом в свои тогдашние мысли и наблюдения, ограничился исправлением стилистиче­ских погрешностей. Такого же принципа я придерживался и раньше, когда в последний год войны печатал некоторые страницы этих записок.

Летим в Мурманск

В предписании и у меня и у летевшего со мной Миши Бернштейна было сказано: "С получением сего Вам надлежит отправиться в Действующую Северную армию и Северный Морской флот для выполнения заданий редак­ции".

Вышло это так: после возвращения из Крыма я приехал в редакцию "Красной звезды" сдавать свой последний очерк о боях на юге и столкнулся там с Мишкой, которого не видел с Халхин-Гола. Он был недавно ранен, но уже поправился, встретил меня с шумом и объятиями и взял о меня слово ехать в сле­дующий раз на фронт вместе.

Как раз в тот момент, когда меня вызвали к ре­дактору "Красной звезды", ему принесли сообщение ТАСС о том, что в боях на Карельском фронте принимают участие английские летчики. Ортенберг сразу же загорелся и сказал, что надо послать туда человека. Ну, а поскольку именно я находился в этот момент в его кабинете, естественным продолжением его мысли было послать меня туда. Я ответил, что ехать готов, но напомнил, что в Крыму мо­его возвращения ждет член Военного Совета Нико­лаев.

— Ничего, — сказал Ортенберг.— Подлетишь на недельку, вернешься и поедешь обратно в Крым.

Я предложил, чтобы как фотокорреспондента со мною послали Бернштейна, и наша поездка была ре­шена. Сразу же вслед за этим начались звонки по телефонам — Ортенберг добывал самолет.

Из Москвы до Вологды мы долетели на "Р-5", а там, после четырех суток нелетной погоды и ожида­ния, пересели на двухмоторный "ТБ-1", который шел до Архангельска.

Четверо суток в Вологде прошли нудно и бесцель­но. Мне хотелось поскорее впрячься в работу, и эта задержка меня очень расстроила.

Вологда в эти дни выглядела абсолютно тыловым городом. У ресторанов стояли толпы, кого-то били, швыряли на землю, порой пахло поножовщиной, слу­чались драки и между военнослужащими. Все это удручало меня. Иногда вдруг мерещилось, что попал куда-то в третий или четвертый год первой мировой войны. Какие-то люди в военной форме, приехавшие в командировки откуда-то из АХО или продотделов, толкали, брали за грудки других людей и вопили: "Мы, фронтовики..." — чего, судя по моим наблюде­ниям, действительно фронтовики обычно себе не позволяют.

А сам город был осенний, дождливый, весь в дере­вянных мостках со скрипящими досками, с низкими серыми домами и с крылечками, похожими на те, ка­кие писал на своих картинах Рерих. От самого горо­да у меня осталось хорошее воспоминание. Именно там, в эту поездку, у меня родилось первое ощуще­ние Севера, которое потом, почти без изменения, повторилось и в Архангельске. Там, в Вологде, я на­писал первые строфы стихотворения "В домотканом деревянном городке...", которое дописал уже позже.

Вылетев из Вологды, мы примерно через два с по­ловиной часа прилетели в Архангельск. Все кругом было низко и плоско: серое море, серый широко раскинувшийся северный городок. Много простора, много дерева, холодно и красиво.

Сидя у дежурного по аэропорту в надежде пере­кусить — о чем с присущей ему энергией уже хлопо­тал Мишка,— я прочел в местной газете, что сегод­ня в Архангельском драматическом театре идет пье­са "Парень из нашего города"...

Архангельск выглядел совершенно мирным горо­дом. На улицах было много народу, кое-где в толпе сновали английские матросы. Глядя на других лю­дей, мы вдруг заметили, насколько мы не бриты и не мыты и, прежде чем являться в театр, почистили сапоги и зашли в парикмахерскую.

В театре мы познакомились с его директором Ан­дреевым, бородатым, уютным, умным русским чело­веком, и с художественным руководителем Простовым, сибиряком, мужчиной высоким, хитроватым и не лишенным юмора.

После спектакля пили у него чай, который нам раз­ливала его мама-сибирячка, с гладко зачесанными назад волосами, иконописным, как из камня вырезан­ным лицом и спокойно льющимся голосом.

После чая нас уложили ночевать на заботливо по­стеленных театральных диванчиках в задней комнат­ке за директорской ложей.

На рассвете через еще не проснувшийся город пошли к пристани. Там в ожидании рейсового паро­ходика я вдруг заметил двух интендантов — одного сухопутного, а другого морского. Лицо сухопутного интенданта мне показалось очень знакомым, и, вгля­девшись, я узнал Юрия Германа. Морским интендан­том оказался корреспондент "Северной вахты" Ко­новалов, белобрысый молодой человек ленинград­ского типа, корректный и язвительный.

Герман жаловался, что он уже пятый день не мо­жет добраться до Мурманска: два раза вылетал и два раза возвращался из-за непогоды.

По дороге Герман рассказал, что здесь, в Архан­гельске, дожидаясь отправления в Мурманск, сидит еще и Александр Жаров и фотокорреспондент "Из­вестий" Зельма.

Добравшись до аэродрома, мы узнали у дежурно­го, что все места в самолете уже расписаны. По­чувствовав, что если я не улечу сегодня, то проси­жу здесь столько же, сколько уже просидел в Вологде, я начал напирать на дежурного. Кроме ко­мандировочного предписания "Красной звезды", у меня была еще бумага из ПУРа, подписанная самим Мехлисом. В результате в списках пассажиров чьи-то две фамилии были зачеркнуты, а наши две встав­лены, и нам было сказано, чтобы мы быстрее шли к самолету.

Все это произошло на глазах у растерявшихся Юрия Германа и Коновалова; они, в свою очереди, нажали на дежурного, но уже ничего не смогли поделать — их оставили до следующего само­лета.

На мое несчастье, я оказался без вины винова­тым. Как выяснилось уже потом, в Мурманске, две вычеркнутые дежурным фамилии оказались фами­лиями двух других военных корреспондентов, а именно Германа и Коновалова. Боюсь, что они мне так потом и не простили этого, хотя, клянусь богом, я узнал об этом только несколько дней спустя.

Через пять минут мы догрузились в самолет и вы­летели.

Было адски холодно. Самолет шел над морем, а потом над безлюдными пространствами восточной оконечности Кольского полуострова. Делалось все холоднее и холоднее.

Над самым Кольским полуостровом мы летели ча­са полтора. Делать было нечего, и я все время смотрел вниз. Но сколько ни смотрел, не увидел там под нами ни одного людского жилья.

В двенадцать часов дня мы приземлились на аэродроме. Кругом лежал снег — Север уже окон­чательно вступил в свои права: картина, знакомая по 1938 году, когда я в первый раз был в этих краях.

Дожидаясь машины, которая бы довезла нас до го­рода, мы просидели два часа в штабе авиадивизии. Летчики расспрашивали меня о том, как дела на юге. Почему-то это их интересовало больше всего другого. Может быть, по закону контраста.

Мы доехали до Мурманска на разбитой полутор­ке. За те три с половиной года, что я в нем не был, город заметно отстроился. Вместо единичных каменных домов в нем уже было две или три сплошь каменные улицы и большой пятиэтажный проспект Сталина.

Заехав в редакцию армейской газеты и побываа в этот же вечер на командном пункте 14-й армии, расположившемся за городом, в неприметном, глу­хом месте между сопок, мы к ночи добрались до го­стиницы "Арктика", в которой, на наше счастье, ока­зался свободный номер, да притом еще, как это обычно называют в провинциальных гостиницах, "пра­вительственный". В номере было целых две комнаты, так называемая "люксовая мебель" и неработав­шая ванна, которую потом мои коллеги фотокоррес­понденты сделали своей лабораторией.

После всех перелетов и переездов этого дня — по морю, по воздуху и по суше — мы заснули как мертвые.

У англичан

Два следующих дня ушли на знакомство с людь­ми и выяснение того, как, с кем и с чьего разрешения можно съездить к английским летчикам для того, чтобы сделать о них очерк. Тем временем из Архангельска прилетел Юрий Герман, и мы вместе с работником политотдела ар­мии Развиловским поехали к англичанам.

Поездка началась с того, что мы направились в Грязное, на командный пункт командующего мор­ской авиацией генерал-майора Кузнецова. Англий­ские летчики находились в его непосредственном подчинении, и от него зависело разрешение посетить англичан.