«Погорельцы на полюсе»

Валентин АККУРАТОВ

Погорельцы на полюсе

Эту льдину — естественный аэродром, мы искали долго и упорно. Утомленные многосуточными полетами, после удачной посадки быстро разбили большую круглую палатку, не оборудовав ее даже газовым отоплением, забрались в спальные мешки и свалились в мертвом сне.

На вахте по радиосвязи остались второй бортмеханик Василий Мякинкин и бортрадист Герман Патарушин. Им предстояло первые десять минут каждого часа держать связь с далекой землей, которую от нас отделял хаос дрейфующих льдов океана.

То, что мы нашли подходящую льдину в 150 километрах от Северного географического полюса, давало возможность выполнить программу научной высокоширотной экспедиции. Поэтому решено было завтра вызвать сюда остальные самолеты и создать на льдине временную научно-исследовательскую базу и совершать разведывательные полеты по всему околополюсному пространству.

Две вахты, то есть два часа, я как штурман продежурил вместе с радистом и механиком: нужно было астрономически определить координаты нашей посадки. Но небо все время закрывали облака, и, наказав дежурным разбудить меня при появлении солнца, я забрался в палатку. Несмотря на усталость, долго не мог заснуть. Меня мучигю, что точных координат мы не знаем и на землю передали лишь приблизительные, полученные еще в воздухе. Этого, конечно, недостаточно на тот случай, если с нами что-то случится. «Да, что же может случиться?» — успокаивал я себя. «Посадка совершена, льдина крепкая». На самолете две радиостанции, одна стандартная, другая... аварийная! Но ведь она должна быть в палатке! Почему же мы оставили ее в самолете? И продукты питания, и баллон с газом, и оружие. Вот оно что! Теперь я понял, что вызвало во мне тревогу.

А если , придет медведь, как тогда в апреле на полюсе недоступности...

Надо сходить за аварийной станцией... Но как тяжело, как не хочется вылезать из спального мешка и натягивать скованную морозом одежду. А, может быть, медведя и не будет? Что ему здесь, у полюса, делать? А если и явится косолапый, не посмеет напасть: нас десять человек, одним криком отпугнем... Понимаю, что мысль эта только протест усталого организма, действие леденящего холода. Надо встать и предупредить дежурных, а то они тоже, отработав свои десять минут, не раздеваясь, нырнут в палатку, в свои мешки и на полчаса замрут в мертвом сне... И так каждый час на протяжении всей ночи. Ночь, какая ночь? Здесь же сейчас сплошной, почти полугодовой день. Ослепительное солнце и снежная метель, как лепестки черемухи в Подмосковье... Мне почудился тонкий, чудный запах белых гроздьев, и, овеянный хмельным ароматом далекой, теплой весны, я проваливался в бездну сна...

Крик, страшный и непонятный, выбросил меня из спального мешка. Сунув ноги в унты и набросив меховую куртку, наталкиваясь на вскакивающих в тревоге товарищей, я выскочил из палатки. Ослепленный потоками яркого солнца и отраженным блеском изломов льда, какое-то время я стоял с закрытыми глазами, силясь понять, что же случилось? Когда же глаза несколько свыклись с бешеными каскадами света и я увидел льдину, то оцепенел от ужаса. Метрах в ста впереди, там, где стоял закрепленный ледовыми якорями самолет, на фоне белых льдов и синей эмали неба с гулом крутилось вишневое пламя, переходя выше в черный столб дыма. Огонь охватил почти весь самолет, не затронув пока только правое крыло и носовую часть фюзеляжа.

«Аварийная рация под штурманским столом сгорит, всему конец!». Меня обдало словно жаром, и я ринулся к уцелевшему крылу самолета.

— Стой! Назад! Сейчас взорвется! — неслись за мной крики начальника Главсевморпути Кузнецова и товарищей. Но я уже был на крыле и, выбив ногой иллюминатор штурманской рубки, нырнул в заполненную дымом темноту. Нащупал под столом ящик с рацией, выбросил его на лед и сам скатился следом. Откашливаясь и протирая слезящиеся глаза, встал на ноги, чтобы оттащить подальше спасенную радиостанцию. В это время из выбитого иллюминатора вырвался столб огня и тут же охватил правое крыло...

— Сюда! Скорее за торосы!— услышал я голос Ивана Черевичного. Бросился и тут же замер. Впереди на льду лежал раскрытый ящик, а рядом на коленях стоял кинооператор Трояновский и торопливо снимал объятый пламенем самолет.

— А рация, рация где?! — исступленно крикнул я, тупо глядя на только что спасенный ящик.

— Вы спасли мою кинокамеру! Спасибо, флагштурман! Это же будут кадры века! — крикнул в ответ Трояновский.

— Камеру? Какую камеру? — бессвязно лепетал я, усевшись на лед рядом с ним. Все вдруг стало чужим и безразличным, словно в бездарном и скучном фильме.

— Давай за торосы. Сейчас начнут взрываться бензобаки и газ,— услышал я голос Черевичного, который толкал нас от самолета.

За высокой грядой торосов находился весь экипаж. Растерянные и подавленные, все, как завороженные, смотрели на объятый пламенем самолет.

— Почему не выполнили мой приказ не лезть в самолет? Это сумасшествие, а не геройство,— сухо сказал Кузнецов, поджимая левую ногу, на которой не было унты.

— Там в штурманской хранилась аварийная рация. Я не хотел, чтобы мы оказались в положении экипажа Леваневского. А ящик с рацией по габаритам точь-в-точь, как ящик кинокамеры, и я выбросил его вместо радиостанции! — резко ответил я.

— Ну хорошо, хорошо. Порыв мужества всегда благороден. Замечание не принимайте как упрек. Мне стало жарко, когда вы исчезли в самолете. Ведь каждую секунду мог произойти взрыв.

— Взрыва может и не быть. Температура бензина равна наружному воздуху, а сейчас минус пятьдесят.— указывая на пылающий самолет, сказал Черевичный.

Через раскрытый грузовой люк была видна трехсотлитровая бочка с бензином, рядом с которой, как свеча, пылал большой газовый баллон.

Невольно вжимая головы в плечи, все ожидали, что вот-вот произойдёт неминуемый взрыв расположенных в крыльях бензиновых баков и окутанной пламенем бочки... Самолет продолжал пылать, отвалились крылья, переломился пополам фюзеляж, ярко вспыхнул хвост. Взрывались и разлетались цветными шарами сигнальные ракеты, гулко взметнулось что-то белым пламенем в передней части самолета.

— Антиобледенительный бачок со спиртом, с сожалением резюмировал бортмеханик. Я взглянул на него и только тут заметил его черное от копоти лицо, обожженные руки и оборванный, обгорелый костюм.

— Ты где это так?

Вместо ответа он как-то безнадежно махнул рукой и побрел к палатке.

Самолет догорал, но столб черного дыма и клубы паров от таявшего под ним льда по-прежнему высоко стояли над ледяным полем.

— И все же взрыва не будет! — сказал, ни к кому не обращаясь, Черевичный и медленно побрел к пожарищу.

Я догнал его у выкатившейся из самолета бензиновой бочки. Черная от копоти, с оплавленными от огня краями, она лежала на льду, образовав вокруг себя лужу растаявшей воды и все еще шипя. Рядом валялся газовый баллон: синее пламя вырывалось из него, упираясь в дно бочки. Ударом ног мы откатили его в сторону и машинально стали собирать обгоревшие и оплавленные, совсем теперь ненужные нам детали самолета.

Подошел Трояновский и, направив кинокамеру на кучу еще тлеющего, искореженного металла, спросил:

— Почему горит металл? Никогда не видел!

— В нем много магния,— ответил я,— Для прочности в алюминий добавляется.

— А бензин-то все же не взорвался,— упорно твердил Иван.

Подошли остальные и, как тени, стали собирать в кучу несгоревшие вещи, детали, посуду.

Через какое-то время вернулись в палатку и молча расселись на оленьих шкурах, закрывавших пол. Было очень холодно, пар от дыхания превращался в мелкие ледяные кристаллики. Все ждали, что скажет начальник экспедиции, хотя каждый сам мог оценить наше положение.

Кузнецов был краток:

— Друзья! О причинах пожара сейчас говорить не будем. Наше положение более чем сложно. Обманываться нам не к лицу. Уверен в вашем мужестве и стойкости. Будем ждать помощи. По аварийному расписанию через три часа нас начнут искать самолеты.

— А сейчас часть людей — на подготовку посадочной полосы во главе с Черевичным. Штурману — уточнить наши координаты, снять кроки льдины. Остальным собрать все нес-горевшее продовольствие, взять строго на учет. Есть вопросы?

— Разрешите мне,— начал второй штурман корабля Вадим Падапко,— Без радиосвязи нас искать будут долго, очень долго. Наш бортрадист Герман Патарушин в своем деле — бог! Предлагаю ему и бортмеханику Саше Мохову в остатках самолета разыскать хотя бы одно магнето, а их было четыре, и сделать искровую радиостанцию. Как, Герман, можно соорудить такую рацию-искрянку по принципу Попова?

— Лишь бы нашлось магнето, а проволоки в обломках сколько угодно. Станция будет, правда, длинноволновая, с небольшим радиусом действия, километров на сто.

— Этого вполне достаточно, ведь без рации самолеты могут нас не увидеть, проходя в пяти—десяти километрах.

Копаясь в пожарище, удалось обнаружить девятнадцать банок мясных консервов, четыре обгорелые буханки хлеба и слиток расплавленного шоколада килограммов на восемь. Очевидно, когда бушевало пламя, шоколад из ящика вытек на лед. Смешанный с каплями станиоля, он был, однако, вполне съедобен.

Газовый баллон продолжал гореть. Добавляя к нему вытекшее масло из моторов, можно было получить клубы черного дыма. Мы приготовили все, чтобы запустить эту дымовуху при появлении спасательного самолета.