«Стрела над океаном»

Борис Евгеньев

СТРЕЛА НАД ОКЕАНОМ

ИЗ ЗАПИСОК О ПОЕЗДКЕ НА КАМЧАТКУ

Художник В. МЕДВЕДЕВ

М., Географгиз, 1961

В детские годы весь мир — игра и тайна.

Пятно на обоях превращается в оскаленную морду тигра. Щепка в ручье, бегущем по мостовой, — в пиратский корабль.

На карте полушарий, висевшей в классе, происходили сказочные превращения. Очертания Южной Америки пугали сходством с головой аллигатора. Скандинавский полуостров был добродушным бобром. Испания — крепко сжатым кулаком. Япония — рассерженным, вставшим на дыбы поджарым драконом. Кто не узнавал в очертаниях Италии ботфорт мушкетера — с раструбом, с высоким щегольским каблуком?

Камчатский полуостров — острый, кремневый, может быть, нефритовый наконечник стрелы, летящей в синие просторы Великого или Тихого океана…

Пожалуй, мне и не вспомнилось бы это детское представление, если бы теперь оно не приобрело для меня иное значение — значение символа далекого прекрасного края.

Стрела, летящая над океаном!

Дело, конечно, не во внешнем сходстве очертаний, а во внутренней сущности символа. Камчатка — далекая северо-восточная окраина советской Родины — в непрестанном движении, в полете. В смелом, быстром полете стрелы, точно направленной в цель.

Это наша общая великая цель.

В записках нет вымысла. Нет придуманных эпизодов, положений. Нет придуманных людей.

Вместе с тем я чувствую себя свободнее, чем принято в так называемом «документальном» повествовании. Стремлением к большей свободе, к некоторым обобщениям обусловлено и то, что в книге опущены или изменены имена людей, с которыми мне доводилось встречаться летом 1959 года на Камчатке и Командорских островах.

Записки менее всего «исследование». Это просто рассказ о впечатлениях, иногда, может быть, и случайных. Но это не значит, что я не пытался разобраться в некоторых животрепещущих вопросах и проблемах. Отсюда — небольшое количество публицистических экскурсов.

Камчатка — огромный полуостров, больше Италии. За полтора-два месяца я не мог увидеть всего. Приходилось сталкиваться и с трудностями, с не до конца решенными вопросами. Но больше встречалось доброго, хорошего. И о хорошем хочется рассказывать в первую очередь.

ДАЛЕКО ИЛИ БЛИЗКО?

ПОД КРЫЛОМ САМОЛЕТА — КАМЧАТКА

Редкий путевой очерк не начинается теперь примерно так: «Под крылом самолета» — возникли, появились, проплыли горы, леса, поля, дома, крыши. Или — если дело к ночи — «блеснули на земле огни».

Что ж, в известной мере это традиционно:

«…Отужинав с моими друзьями, я лег в кибитку. Ямщик по обыкновению своему поскакал во всю лошадиную мочь, и в несколько минут я был уже за городом», — Радищев, «Путешествие из Петербурга в Москву».

«…До Ельца дороги ужасны. Несколько раз коляска моя вязла в грязи, достойной грязи одесской. Мне случалось в сутки проехать не более пятидесяти верст», — Пушкин, «Путешествие в Арзрум».

Так было раньше. А теперь — «под крылом самолета»… Хочется человеку рассказать о средствах передвижения, — ведь именно они ведут его к познанию мира! И мне хочется. Мне тоже не обойтись без этого «под крылом»…

…В Омск прилетели вечером. Я еще не успел обжиться в самолете. Меня еще занимали шланги и стеклянные колпачки кислородного прибора — на случай дегерметизации. (Слово-то какое — будто совершаешь космический полет!..) И фарфоровые фигурки ломоносовского завода в настенных шкафчиках. И ужин на игрушечных пластмассовых тарелочках. И, уж конечно, — прелестная, но с профессиональным холодком в обращении с пассажирами бортпроводница Элла.

Я еще только-только осматривался, как внизу, в разрывах облаков, на невероятно далекой черно-фиолетовой тверди медной змейкой блеснула неведомая река.

— Что это за речушка?

Бортпроводница:

— Волга. Пролетели Казань.

И почти сразу за Волгой, в нарушение географических представлений, — Омск. Рассыпанный в густой синеве сумерек золотой бисер огней.

Идем на снижение. Острая, нарастающая боль в ушах. Нет, плохо помогают барбарисовые карамельки — ими угостила пассажиров Элла…

Самолет мчится по двухкилометровой бетонированной дорожке. Он делает мгновенные судорожные рывки — сбивает бешеную скорость. В траве мигают, как огромные светлячки, зеленые электрические лампочки.

Мягкий теплый вечер. Над аэродромом — низкая, мутноватая луна. Разноцветные огни — зеленые, красные, белые. Своим ходом поплыла куда-то в сторону высоченная лестница. Утробно ворча, проехала машина с горючим. Серебристые, словно фосфоресцирующие в сумерках громады самолетов. Все это, вместе взятое, — обстановка современного путешествия, ставшая давно привычной и все-таки всегда волнующая, как, впрочем, всегда волнуют и синие стальные полосы рельсов, и широкая лента шоссе, и пыльный шлях, убегающие вдаль…

Только что я прошел через первый, расположенный в носовой части самолета салон. Его отвели пассажирам с детьми. За какие-нибудь три часа полета салон приобрел вполне домашний вид. На высоких спинках кресел развешаны пеленки, одеяльца, штанишки. На полированном столе — бутылочки с молоком, термосы, даже какие-то кастрюлечки. В проходе, страдальчески раскинув руки, лежит замусоленная, прожившая, видно, нелегкую жизнь кукла. И запах тут особенный — теплый, молочный запах детства. Кажется, будь малейшая возможность, которая-нибудь из мам, уж наверное, затеяла бы небольшую постирушку, и это на высоте восьми тысяч метров (почти высота Джомолунгмы), в ревущем, похожем на стрелу снаряде, летящем в разреженном, скованном стужей пространстве со скоростью восьмисот километров в час!.. Человек быстро привыкает ко всему, быстро перестает удивляться…

Самолет летел на восток, навстречу солнцу, навстречу дню. И ночь так и не состоялась. Не было ночи.

Были недолгие сумерки. Темно-васильковое небо с неяркими звездами. И вот снова свет, пока в виде полосы лазури, отливающей холодным металлическим блеском. А вот и солнце в палевом, с голубыми пятнами небе, — белое, слепящее солнце. И спать невозможно, хотя по московскому времени давно пора видеть сны.

Как это никого из художников до сих пор не соблазнила нелегкая, но увлекательная задача — небесный пейзаж! Он стал нам близок, стал привычен, вошел в обиход. И разве он не может вызвать чувства столь же задушевные, как золотая березовая роща, сонный пруд, заросший ряской, волнующееся поле ржи?..

Светлая небесная долина с белоснежными, искрящимися, как колотый сахар, кручами облаков. Необычайное богатство красок — от тончайших жемчужных переливов до сарьяновской силы синевы и охристого золота. И вдруг — провал в немыслимую бездну: сквозь космы стремительно летящих облаков проглянула земля — вся в малахитовых, сиреневых, желтых узорах, прошитых серебряной вязью реки…

Пришел и мой черед сказать «под крылом самолета»— под крылом самолета возникла Камчатка.

Сначала открылась мерцающая пепельно-голубая бездна — Охотское море — древнее Дамское, или Пенжинское, море отважных русских мореплавателей, ходивших по нему «для проведывания камчатского пути». И внезапно из этой бездны поднялась сказочная горная страна.

Одна задругой вставали горы, горы, горы — синие вблизи, голубые, окутанные туманом — в отдалении. Они нисколько не походили на знакомые Кавказские или Крымские. Коническая форма их вершин не привычна глазу.

Самолет летел с такой быстротой, что дальние горы почти мгновенно становились близкими. За ними открывались другие — еще выше, еще величественнее! От белых светящихся вершин спускались по крутым склонам снежные узоры, похожие на те, что рисует на окнах мороз. Горы плавно вращались под крылом самолета в неярком свете солнца.

Вот бы художника сюда! Но какого, кого? Разве что Рериха. Он смог бы написать такое. У него даже есть что-то сходное в гималайском цикле — сходное по смелости и выразительности красок, по фантастичности, заключенной в скупую, лаконичную форму. Рерих да еще, пожалуй, Рокуэлл Кент…

Капитан-командор Витус Беринг отправился в первую свою Камчатскую экспедицию 5 февраля 1725 года. 4 сентября 1727 года он встретился с остальными участниками экспедиции в Большерецке. Со дня его выезда из Петербурга прошло два года семь месяцев. Правда, командор не очень-то спешил… Один из исследователей Камчатки, лифляндский немец Карл фон Дитмар, выехал из Петербурга 2 мая 1851 года. Через шесть месяцев, проделав многотрудный путь по Сибири, переплыв бурное Охотское море, он высадился в бухте Св. Петра и Павла — в Петропавловске. Чехов, как известно, почти целых три месяца добирался до Сахалина.

Я очутился на Камчатке за двенадцать летных часов, совершив четыре гигантских прыжка. Из Москвы в Омск — «на дикий брег Иртыша». Из Омска в Иркутск — к Ангаре, Байкалу. Из Иркутска в Хабаровск — на Амур. Из Хабаровска через Охотское море — в Петропавловск.

И все-таки как бы стремительно ни летел, опережая звук, среброкрылый покоритель пространства ТУ-104, ощущение огромной отдаленности остается.

И дело здесь, видимо, не во времени, затраченном на путешествие. Разумом понимаешь: двенадцать часов (пусть с остановками, с задержками в пути наберется 20–24 часа) — это очень мало. Всего в шесть раз больше, чем нужно для поездки на электричке в Можайск или Серпухов. Но попробуйте-ка мысленно увидеть преодоленное пространство! Воображение просто бессильно сколько-нибудь реально представить те двенадцать тысяч километров — более четверти земной окружности по экватору, — что легли, остались за спиной…