«В тени Альгамбры»

Гастон Ренар

В ТЕНИ АЛЬГАМБРЫ

Путешествие по Испании

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

GASTON RENARD

Im Schatten der Alhambra

Berlin 1963

Перевод с немецкого В. Смирнова

М., «Мысль», 1967

«Социальнейшая демократия»

Наконец-то мы сидим в «рапидо» — скором поезде, который ходит более или менее по расписанию, но, к сожалению, лишь через день. В удобном, довольно чистом купе первого класса. Билеты во второй были полностью распроданы, а ждать дольше мы уже не могли. В ежедневном экспрессе, где туристам бронируется до трех вагонов, уже вчера нельзя было найти ни одного места, и нам пришлось потерять целый день в захолустном городке.

Вместе с нами в вагон вошли две богато и модно одетые молодые дамы, одна — с черными как смоль волосами и большими карими глазами, которые, несмотря на бархатный блеск, колют порой отнюдь не мягко, другая — помоложе, не старше двадцати лет, блондинка, каких мало встретишь в Испании, и, в отличие от уже несколько раздобревшей брюнетки, с изумительной фигурой. Обе красивы той чисто внешней красотой, которая столь обычна у представительниц верхов испанского общества и лишена всякого внутреннего содержания. Дамы производят неимоверный шум. Град слов, безостановочно сыплющийся из чересчур обильно накрашенных ртов, наверное, мог бы заглушить треск десятка пулеметов; казалось, будто им платят сдельно, по количеству произнесенных в минуту слогов. Дама помоложе широко загребает красивыми, голыми по локоть руками. Дважды она без всякого злого умысла влепляет пощечину брюнетке, которая столь же благожелательно дает сдачи, а затем, поскольку в поезде довольно жарко, начинает обмахивать разгоряченное лицо шелковым веером (до этого дня я видел такой веер один только раз, несколько десятков лет назад, в «Мадам Баттерфляй»), Обсуждают дамы не бог весть какие потрясающие новости. Несколько минут они толкуют о последней корриде, о героических подвигах и неудачах тореро; лишь один из них, молодой модный матадор Эль Кордобес, пользуется их безраздельной милостью. Затем они обращаются к моему соседу — уже начавшему седеть и растить брюшко, но элегантно одетому и причесанному господину с неотразимыми усиками и кокетливым кружевным платочком в нагрудном кармане пиджака — и молниеносно рассказывают ему о себе: хотя внешне дамы и не похожи друг на друга, тем не менее они сестры. У них есть еще две сестры, они живут все вместе. Отец недавно умер, оставив им много денег и доходы с обширных поместий; они не замужем, хотя от женихов отбою нет, — они хотят сперва пожить в свое удовольствие и вот гуляют напропалую; вечеринки следуют одна за другой; позавчера они прокутили всю ночь с друзьями, пили херес, а еще больше — виски, шампанское, джин и испанскую водку (оказывается, есть и такая!) — все подряд, без разбору. В своем родном городке они слывут сумасшедшими, — «но нам плевать, мы, слава богу, ни от кого не зависим». Сейчас они едут в Мадрид; у них и там есть большая квартира и куча друзей, так что снова пойдет дым коромыслом.

Под конец девицы пускают но рукам фотографии, запечатлевшие вышеозначенные вечеринки: золотая молодежь, бешено, без удержу предающаяся пьянству, танцам, флирту и разным сумасбродствам и нимало не интересующаяся серьезными вещами; мы — шведский турист, все это время молча сидевший у окна рядом с моим соседом, мой спутник-испанец и я — должны с участием просмотреть и прокомментировать снимки. Господину с кружевным платочком они нравятся явно больше, чем нам. Он отпускает по их поводу несколько колких, больше того, язвительных замечаний и, расхрабрившись, потчует дам несколькими в высшей степени двусмысленными или, лучше сказать, «односмысленными» анекдотами. Анекдоты имеют поразительный успех. Представительницы высшего общества встречают их громким, вульгарным хохотом и в благодарность, нисколько не стесняясь, выкладывают несколько грубых непристойностей.

Но вот запас сальностей исчерпан, и господин с платочком пытается завязать разговор со шведом; желая по возможности оставаться в стороне от всего этого, я забиваюсь поглубже в угол. Разговор идет туго: швед почти не понимает по-испански, а испанец может лишь изредка вставить в свою речь английскую фразу. Поразительно, как мало испанцев состоятельного и — более или менее — образованного сословия владеет хотя бы одним иностранным языком! Господин представляется: он директор одного довольно значительного филиала крупного банка в провинции. Испанская экономика развивается успешно, утверждает он и вежливо осведомляется, как идут дела в Швеции. Под усыпляющий стук колес едва улавливаю суть их в общем-то банальной беседы. Но вот я настораживаюсь, ибо директор банка — уж не спровоцировал ли его как-нибудь белокурый скандинав? — начинает говорить повышенным, возбужденным голосом.

— Ради бога, пусть они оставят нас в покое, эти итальянцы и прочие иностранцы! — кричит он. — Им невдомек, что своими протестами и идиотскими демонстрациями они играют на руку лишь коммунистам! У нас свое государство, свой общественный строй, у других их государство, их общественная система! На этом баста, мы никому не позволим совать нос в наши дела! Если антиобщественные элементы, профессиональные преступники вроде тех террористов (мало-помалу я начинаю понимать, что он говорит о недавнем процессе рабочих и студентов-антифашистов, на котором были вынесены суровые приговоры, процессе, вызвавшем волну возмущения в прогрессивных кругах всех стран, особенно в Италии) пытаются разрушить наш строй, мы, само собой разумеется, сажаем их в тюрьму независимо от того, как они себя именуют — анархистами, коммунистами, социалистами или просто демократами. И с нашей стороны только гуманно, что мы сажаем их в тюрьму, а не ставим к стенке, как они того заслуживают! Мы не посмотрим на толпу, которая буянит в Риме перед нашим посольством, и позор итальянскому — «христианскому»! — правительству за то, что оно не пресекает безобразий, не исполняет своих прямых обязанностей! Мы не позволим посягать на наш строй! Мы просто не можем представить себе лучшего! Поверьте мне, Франко — один из величайших государственных деятелей нашего столетия. В тридцать два года он был уже генералом! Он обладает прямо-таки гениальным умом и невероятной энергией, благодаря которой всегда добивается своего. Был такой случай: марокканцы арестовали троих испанских граждан и отказались их отпустить. Тогда Франко пригрозил, что, если в течение двадцати четырех часов арестованные не будут на свободе, он предпримет военное наступление на Рабат. Испанцев мигом освободили!

— Вот именно! — вставляет брюнетка. — Однажды, когда марокканцы расстреляли троих пленных испанцев, Франко в отмщение приказал немедленно расстрелять триста марокканцев!

Она произносит это с восхищением и довольством, словно сообщает об особенно геройском подвиге какого-нибудь тореро, и ее глаза делаются еще колючее.

— Семнадцати лет я добровольцем пошел воевать на стороне Франко, — продолжает директор банка, по-видимому оседлавший своего конька, — и готов продолжать борьбу в любой момент, как только понадобится! Вы говорите, у вас в Швеции социал-демократическое правительство. А скажите, пожалуйста, какой процент населения стоит за вашим правительством? Несколько более половины? Ненамного более половины? Так вот, доложу я вам, Испания — более демократическое государство, чем любая европейская страна! Вокруг Франко сплочено девяносто — девяносто пять процентов нашего народа! Мало того, что Испания демократическая страна, Испания лучшая, социальнейшая из всех демократий!

Мое путешествие по «социальнейшей из всех демократий» началось уже некоторое время назад, в Пор-Бу, у французской границы, на восточной оконечности Пиренеев. С некоторым запозданием вкатили мы на Французский вокзал: нас задержали работы на путях в пострадавшем от наводнения районе. Рельсы здесь были наскоро расчищены от намытой водой щебенки, а через ручей наведен временный мост.

От неприглядного, мрачного, проржавевшего крытого перрона в северо-восточном конце гавани, где люди часами стоят в очередях перед окошками пустых железнодорожных касс, широкий и прямой как стрела Бульвар Колумба ведет мимо первых зеленых насаждений к площади Ворота Мира и дальше, вдоль подножия голой, громоздкой горы Монжуй, на вершине которой высятся длинные крепостные стены. Старая крепость, ныне превращенная в военный музей, еще совсем недавно была военной тюрьмой…