«Бедный Генрих»

Гартман фон Ауэ. Бедный Генрих

Стихотворная повесть, написанная около 1200 года. Замечательный образец средневековой поэзии.

Перевод Льва Гинзбурга.

На свете рыцарь Гартман жил,

усердно господу служил

и читывал, бывало,

мудреных книг немало.

Иная повесть давних дней

стара как мир, но скрыто в ней

не просто развлеченье -

скорбящему леченье

и утешенье в трудный час,-

но и молитва про запас,

а также в равной мере

призыв к любви и к вере...

Да, Гартман выдумал не сам

рассказ, что он расскажет вам:

здесь все из книжек взято,

им читанных когда-то.

Но не сочтите за порок,

что он в начало этих строк

вписал свое прозванье,

в надежде на признанье

и на заслуженный почет,

чтоб вы, кто труд его прочтет, o

воскликнули бы с жаром:

"Сей Гартман жил недаром!

Недаром жил, писал не зря,

и пусть небесного царя

с ним будет милосердье

за все его усердье!.."

Так, из истории одной,

рожденной швабской стариной,

проведал Гартман ныне

о юном господине:

он был красив, изыскан, смел,

он недостатков не имел,

нет, люди в нем приметили

одни лишь добродетели.

Ничем судьбой не обделен,

высокороден, щедр, умен,

богат и, как известно,

прославлен повсеместно,-

он всем богатствам предпочесть

мог незапятнанную честь

и неподкупность совести,

как явствует из повести.

Он звался Генрих... Здесь у нас

мы, в графстве Ауэ, много раз

слыхали это имя

не наряду с другими,

а средь отважнейших бойцов,

кто до конца стоять готов,

не отступив ни шагу,

служа добру и благу...

Итак, продолжим наш рассказ.

Был Генрих верности алмаз,

зерцало чистой радости,

венец беспечной младости,

корона скромности святой

в соединенье с добротой,

щит и опора слабым...

Недаром был он швабом!

Он в каждом деле меру знал

и всякий труд воспринимал

как доброе деяние

и щедрое даяние,

ниспосланное нам творцом...

И, наконец, он был певцом,

в стихах любовь воспевшим

в искусствах преуспевшим:

его столь внятный, честный слог

любое сердце тронуть мог,

и чуть ли не полсветом

он признан был поэтом...

И вот, когда, казалось бы,

сей юный баловень судьбы

мог цвесть, почет вкушая,

стряслась беда большая.

Беда стряслась, и грянул гром,

и Генрих, как Авессалом,

скорбя, познал мгновенно,

что все на свете бренно,

что и на пиршестве подчас

подстерегает гибель нас,

о чем упоминанье

имеется в Писанье...

Смертные! С истиной этой не спорьте:

"Media in vita, sumus in morte",-

то есть: "Средь жизни мы в лапах у смерти".

К себе изреченье это примерьте.

Самые сильные, стойкие, смелые,-

все мы как груши сгнием переспелые.

О, приглядитесь к горенью свечи,

рьяно пылающей в темной ночи!

Разве она, что ваш дом озаряет,

в рвенье бездумно дотла не сгорает?

Свет ее ярок, да короток век.

И не подобен ли ей человек?

Как бы мы ни были жизнью испытаны,

плоть наша тленна, а дни наши считаны.

В горьких слезах угасает наш смех.

(Это, к несчастью, касается всех...)

Желчью сладчайшие блюда приправлены,

ядом медовые вина отравлены,

ветер внезапный, свиреп и жесток,

в пору цветенья срывает цветок...

Все это Генрих на себе

узнал, когда в его судьбе

внезапно и мгновенно

свершилась перемена.

Слепой ли в том виновен рок?

Нет! Кто, от господа далек,

ликует безмятежно,

тот гибнет неизбежно!

Итак, возросший средь забав,

богач, красавец, юный граф

был поражен проказой -

зловещею заразой.

И только признаки беды -

недуга страшные следы -

на юном этом теле

сторонние узрели,

как отвернулись от него

немедля все до одного,

те, кто делил с ним смладу

беспечных дней усладу.

Он сразу стал невыносим

всем, кто еще недавно с ним

(что было крайне лестным!)

в родстве считался тесном.

Такой же в точности удел

злосчастный Иов претерпел,

когда к нему вломилась

всевышнего немилость.

Но если, истину ища,

воспринял Иов не ропща

костей своих гниенье

как волю провиденья,

и рад был до скончанья дней

во всем повиноваться ей,

и в столь ужасном виде,

не будучи в обиде

на грозный божий приговор,

а устремивши к небу взор,

всевышнему молился,

чтоб тот к нему явился,-

то бедный Генрих средь невзгод

взроптал на человечий род,

в переизбытке горя

с самой природой споря.

Он, погрузясь в кромешный мрак,

поник, осунулся, обмяк,

забилось сердце глухо

за недостатком духа.

И стал его бессмыслен взгляд,

и мед преобразился в яд,

и тучей день затмился:

так тяжко он томился.

И свет в очах его померк,

он мир презрел и жизнь отверг,

прокляв без снисхожденья

час своего рожденья.

Но духом он воспрянул вдруг,

прослышав, что его недуг

относят к излечимым

по еле различимым

оттенкам кожи на лице,

что где-то в некоем сельце

был кем-то кто-то встречен,

кто полностью излечен.

И в Монпелье он держит путь,

дабы надежду почерпнуть

и с помощью лекарства

избыть судьбы коварство.

Но горек был врачей ответ:

лекарства от проказы нет.

И он, скорбя безмерно,

направился в Салерно.

Но, к сожалению, и там,

попав к великим докторам,

он не добился толку

и плакал втихомолку,

мечтая все-таки найти

того, кто б мог его спасти.

И с лекарем первейшим

он встретился в дальнейшем.

И от него услышал весть:

"Ты излечим, лекарство есть,

но верить в исцеление

напрасно тем не менее..."

Стал Генрих бледен как мертвец.

"Я не пойму тебя, мудрец!

Ты сердце мне не мучай

Загадкой этой жгучей.

Коль я и вправду исцелим,

лечи меня питьем своим!

Излечишь - и богатой

тебе воздам я платой:

алмазы, жемчуг, изумруд...

А хочешь - самый тяжкий труд

я выполню с охотой,

спасен твоей заботой..."

"Алмазы, жемчуг... Что за вздор!-

ответил врач, потупив взор.-

Поймите, бога ради:

тут дело не в награде.

Открыть вы просите секрет?

Что ж... Я б открыл, да толку нет.

Ведь в том-то и коварство,