«Дом Поэзии»

Дом Поэзии

С французского *

Вот уже более ста лет по страницам поэтических монографий кочует репродукция картины Фантен-Латура «Угол стола», где в окружении друзей-поэтов сидят Верлен и Рембо. Время — 1872 год, место — гостиная в особняке Эмиля Блемона, поэта и мецената, одного из центральных персонажей полотна. Картину, ставшую хрестоматийной не столько для истории живописи, сколько для истории литературы, Эмиль Блемон передал в Лувр, а свой дом завещал парижским поэтам. Теперь здесь Дом Поэзии, где усилиями Административного совета из семи человек: Жака Шарпантро (председатель), Робера Удло (генеральный секретарь), Мишеля Конта, Клер де ла Сужоль, Жана Леставеля, Бернара Лоррена, Жан-Люка Моро — поддерживается жизнь литературного салона, привлекающая любителей поэзии, увы, немногочисленных — во всяком случае, по российским меркам — в сегодняшнем Париже.

Известно, что широкая публика во Франции отвернулась от поэзии. Поэтические сборники не раскупаются, и даже юные девушки давно не грезят над томиками стихов, как в былые времена. Правда, поэты Сопротивления сумели в годы оккупации найти путь к многотысячной аудитории, чему, впрочем, отчасти способствовали гонения и цензурные запреты немецких властей. Однако после войны интеллектуальная, подчас герметичная современная поэзия оттолкнула основную массу читателей, требуя слишком сложных умственных усилий, необходимых для чтения-сотворчества. Живой контакт между публикой и стихотворцами оказался надолго нарушен. Надежда восстановить этот контакт, сокрушить «башню из слоновой кости», где нынешние поэты очутились, по существу, против воли, объединила вокруг Дома Поэзии на улице Баллю группу поэтов, из которых мы представляем сегодня читателям пятерых: Жака Шарпантро, Жана Леставеля, Робера Удло, Люка Декона и Жан-Люка Моро, чьи последние книги вышли в недавно созданном при Доме Поэзии небольшом издательстве.

Этот литературный союз никак не может быть назван школой. Однако в отличие от другого парижского Дома Поэзии, основанного замечательным поэтом Пьером Эмманюэлем, где тоже устраиваются поэтические чтения для публики, в Доме Поэзии на улице Баллю собираются единомышленники, и даже не просто единомышленники, а чуть ли не ниспровергатели литературной нормы, задумавшие на исходе столетия возвратить поэзии внутренний музыкальный строй и ясность мысли. Видимо, мятежный дух Рембо все еще витает в этих стенах, заражая бунтарством уже далеко не молодых, известных, давно печатающихся авторов. Их декларированный возврат к французской поэтической традиции, по сути своей как бы антибунтарский, звучит тем не менее в сегодняшней литературной жизни Франции как шокирующий вызов. Пускаясь на свой «дерзкий эксперимент», они рисковали столкнуться с высокомерным пренебрежением критиков и собратьев по перу, давно уже рассматривающих не только рифму, но и любую традиционную организацию стиха как пахнущий нафталином пережиток.

«Мне хотелось, — пишет Жан Леставель в послесловии к своему сборнику, выпущенному издательством Дома Поэзии, — победить в себе табу, от которого я до сих пор был внутренне несвободен, — запрет писать и публиковать рифмованные стихи». Люк Декон, один из старейших французских поэтов, получивший известность еще до войны и представленный не в одной антологии, вынужден оправдываться и объяснять, что его обращение к рифме и ассонансу не есть «регресс», что это константа его творчества. Даже в верлибрах, если они принадлежат «поэту милостью божьей», непременно присутствуют, утверждает Декон, и внутренние рифмы, и ритм. Он считает музыкальность «счастливым роком французской речи», от которого не уйти настоящему поэту.

Французская рифма поплатилась за свою относительную легкость, даже некоторую назойливость, связанную с морфологией французского языка. В обновленной поэзии XX века она была признана ненужной формальностью, чем-то вроде безвкусных виньеток, затеняющих смысл. Сегодня это как бы общее место, не тема для разговора. Однако именно в этом поэт поколения шестьдесят восьмого, Жан-Люк Моро, изучавший когда-то русский язык в Московском университете, видит причину непопулярности поэзии во Франции. Он отстаивает рифму с позиции знатока и переводчика поэзии русской: «Русская поэзия напевна, в ней есть что-то от моцартовской гармонии, поэтому в России стихи любят и читают. Считается, что французская рифма исчерпана, затаскана. Неправда, новые рифмы всегда можно найти. Но это не главное, главное — свежесть слов». И цитирует Ахматову: «Нам свежесть слов и чувства простоту…»