«Стихи»

ГЕОРГ ТРАКЛЬ

Перевод с немецкого и вступление Сергея Аверинцева *

Странные стихи, звучащие в замедленном темпе, без повышений и понижений голоса, ровно и тихо. С завораживающей настойчивостью повторяются одни и те же слова. Очень часты цветовые эпитеты: голубой, черный, пурпурный, чуть реже — красный, еще реже — белый и прочие. Но это не передача чувственно-воспринимаемой многоцветности зримого мира; скорее вспоминаешь употребление цвета в геральдике или в окраске литургических одеяний. Каждый цвет — шифр, имеющий строго определенное, хотя и не легко формулируемое значение (голубой — потустороннее спокойствие, холодная чистота влаги; черный — угроза; пурпурный — опьянение и живая теплота; красный — жар и грех и т.п.). Мороз — черен, хотя снежный ландшафт бел. Инфернальный волк, вступивший в схватку с ангелом, красен. Вода — всегда голубая. Если бы речь шла о другом подходе к слову, мы с неодобрением отметили бы изобилие готовых красивостей из позднеромантического словаря. Но у Тракля такие «поэтизмы» в принципе меняют функцию: ничего расплывчатого, необязательного, вводимого «для настроения» — лексика организована в жесткую систему шифров. Слова раскладываются, как предметы священнодействия или орудия гадания — медлительно, преувеличенно точными движениями руки. Все те же слова, неутомимо вступающие в новые и новые сочетания.

Из слов возникают сгущенные, статичные образы.

Сначала кажется, что перед нами элегическая поэзия природы и одиночества, сладостно-унылого безмолвия (вспомним семантику эпитета «унылый» в стихах нашего Жуковского). Звучит нота, казалось бы отзвучавшая еще в пору предромантической чувствительности. И впрямь, современные исследования выявляют связь Тракля с забытым наследием немецкого сентиментализма конца XVIII в., с поэзией «Гёттингенской рощи» (эта связь — в структуре развеществляющего эпитета, обращенного, как мы только что видели на «цветовых» примерах, через голову пластического воображения непосредственно к эмоции, но также и в элементах типично сентименталистского ландшафта, подвергнутых у Тракля модернизирующей переработке, однако вполне опознаваемых). Но нет — дело не так просто. Мотивы невинности, то ли младенческой, то ли монашеской, то ли райской, нагнетаются так, чтобы испугать нас своей чрезмерностью. Так мог бы вспоминать свое знание о небесах падший ангел, растравляя свою муку. Мы чуем срыв — еще до того, как он обнаруживает себя в словах.

И срыв обнаруживает себя. Словесные эмблемы смерти и зла, тления и растления являются в невыносимом соседстве с самым сердцем «голубого» траклевского Рая, усугубленные контрастом. На таких контрастах издавна играли романтики; но тут — не до игры. Вспомнишь не элегиков XVIII столетия, да и не Новалиса с его «голубым цветком», — а самого значительного из испорченных мальчиков и падших ангелов в европейской поэзии: Рембо. Как и он, Тракль — «проклятый поэт», певец беды и вины, отчаяния, недуга и гибели.

Но в поэзии Тракля всегда присутствует и третье — совесть, не позволяющая забыть об утраченной гармонии, воля к искуплению, к очищению, хотя бы самой страшной ценой. Сразу скажем, что с христианством Тракля дело обстоит не так просто. Вновь и вновь появляющаяся в его стихах барочная католическая образность, которая была просто неизбежной для поэта, родившегося в Зальцбурге, заставляет, однако, вспомнить, что по рождению Тракль принадлежал к протестантскому меньшинству; значит, никогда, даже в детские годы, его восприятие католического храма и обряда не могло быть непосредственным, бытовым, не осложненным дистанцией. И церковность — тоже Рай, из которого его изгнали еще до его рождения. При желании можно находить протестантские черты в присущем ему представлении о своей роковой предопределенности к погибели, о вине, коренящейся в самых истоках личного бытия («Горе, вопль роженицы»). Так или иначе, однако, сам поэт достаточно убежденно, хотя с романтической расплывчатостью понятий, считал себя внеконфессиональным христианином; характерно, что идеалом христианства был для него Достоевский. Но и более «языческие» мотивы его поэзии — все эти отроки, блаженствующие в единении с природой и одновременно словно предназначенные для какого-то древнего жертвоприношения, — означают нечто большее, чем декадентскую мечту; в них выражена, как некогда у Гёльдерлина (у которого — тогда только что открытого — Тракль, конечно, учился не только технике верлибра), высокая философско-антропологическая утопия, строгая и серьезная тоска по «золотому человеческому образу».

Человек, написавший эти стихи, прожил недолгую жизнь. Тяжелым, странным взглядом смотрят на нас с фотографий его глаза. Это был отрок и юноша, какого никто не захочет в сыновья: из тех, что с самого начала словно бы все понимают, все знают, но не умеют сделать главное — адаптироваться к жизни. Над ним тяготело сознание страшного, проклятого греха, относящегося к детским годам: его привязанность к сестре Грете, яркой, артистической натуре, у которой мальчик, чувствовавший себя непонятым, искал понимания, перед которой преклонялся, приобрела чувственную окраску. Вместе с сестрой они практиковали употребление наркотиков. Всю жизнь Траклем владела навязчивая мысль — наказать себя, быть собственным палачом. «Я не смею уклоняться от Ада», — сказал он в необычно для него доверительном разговоре с друзьями в январе 1914 года, когда жить ему оставалось несколько месяцев. С христианской точки зрения ему недоставало не чувства раскаяния (и уж конечно не мистической одаренности) — а добродетели надежды.